— Прости меня. Просто она мне очень нужна. А ты уж решай сам, что будешь делать дальше. И не бойся ничего.

Эти слова, конечно, были неправдой. И Глебу следовало поторопиться.

Он с трудом открыл тяжелую входную дверь, вышел на улицу, сощурился, привыкая к ночному яркому полярному солнцу, и побрел в сторону Курицынского дворца культуры. Больше идти ему было некуда.

Он спустился в подвал, где ночью обитал комендант клуба по фамилии Топор — человек одинокий, грубый, сильный неимоверно, привыкший сначала бить, а потом спрашивать, что нужно.

Глеб долго стучался в железную дверь, обмерзшую по косяку толстым грязным льдом, и в конце концов ему открыли. Скоро появился и Витек.

Курицын притащил из своего кабинета бутылку рябины на коньяке, батон белого хлеба, банку тресковой икры и быстренько соорудил несколько бутербродов. Вытянул пижонскую черную сигаретину из гэбэшной пачки, всласть затянулся, но торопить Глеба не стал, дожидаясь, когда тот захочет рассказывать сам. Глебу хватило пары рюмок. Возбуждение выходило из него волнами, и, захлебываясь в подробностях, он говорил не останавливаясь, перескакивая из конца в начало и обратно. Он понимал, что нельзя распускать нюни, но жалость к себе, подогретая спиртным, побеждала.

Топор, довольно быстро добравший до необходимой ему кондиции, просипел что-то о коварных бабах и завалился на свою лежанку у раскаленной чугунной печурки. Курицын расстелил на ящике, который заменял в подвале стол, свежую газету «Правда», с фотографией целующего кого-то генсека, согрел по всем правилам восточной церемонии заварной чайник, дождался нужного аромата и наполнил стаканы жидкостью правильного янтарного цвета. Для Витька, как и для всякого китайца, питье чая являлось именно тем ритуалом, который должен был предшествовать серьезному разговору. После второго стакана, он промокнул лоб платком и начал объяснять Глебу, почему случилось то, что случилось, почему он нарвался на то, на что нарвался, и что произойдет дальше, если Глеб будет упорствовать. В размеренной его речи не чувствовалось и намека на мстительную радость, а голос был исполнен дружеским участием, но Глебу почему-то было ужасно тошно.

Витек, видимо, это почувствовал, замолк на полуслове и ушел наверх.

Когда Глеб поднялся к нему, он сидел за столом в пальто.

Глеб попросил его съездить на квартиру к Верочке, забрать вещи и переправить домой, в Ленинград. Курицын кивнул, вытащил из стола запечатанную коробку и вместе с трудовой книжкой и еще конвертом положил на стол. Глеб понимал, что там лежат деньги, но благодарить не стал, только мотнул головой коротко и, не прощаясь, вышел.

Над железнодорожными путями, причудливо соединяясь с заполошным карканьем встревоженных ворон и криками вечно голодных чаек, был слышен хрипатый голос диспетчера, отправлявшего товарные вагоны по разным путям. Глеб сидел в зале ожидания уже десять часов, и до отхода почтово-пассажирского через Воркуту в Питер, предстояло скоротать столько же. Глеб сначала боялся, что вот-вот появится Верочка, но чем дальше время уходило в ночь, тем яснее становилось, что бояться нечего. Идти ему было некуда, денег, которые дал ему Витька, хватило в обрез: на билет в общий вагон и чуток на пропитание.

Батареи отопления навсегда оккупировали бичи, поэтому в центре зала было довольно прохладно. Чтобы согреться, Глеб иногда отправлялся в теплый билетный зал — там хотя бы он мог послушать «Черного кота» или «Рио-Риту», доносившиеся из переполненного ресторана. Вход в заведение бдительно охранял здоровенный вышибала в форменной шинели с блестящими пуговицами и в фуражке с золотым галуном на тулье. Глеб пересчитал оставшуюся наличность и решил, что на котлету с макаронами и стакан чая хватит. Но оказалось, проход в капище бога обжорства платный, и Глеб двинул на улицу за жареными пирожками.

Когда за спиной раздался знакомый голос, он обернулся и с изумлением увидел Серегу Тихого, того самого большого и веселого парня из самолета, который спасал после крушения самолета свою семью, с которым, как казалось Глебу, они расстались навсегда.

Они уселись на широкий вокзальный подоконник, и Глеб пересказал Сереге все свои злоключения, а чтобы вдруг не начать просить помощи, сразу как закончил рассказ, стал прощаться, сделав вид, что торопится на свой поезд.

Но Тихий думал иначе. Не дав Глебу опомниться, он втащил его мимо угодливо согнувшегося вышибалы в ресторан. На эстраде у микрофона певица в открытом серебристом платье с обнаженными плечами, томно придыхая, шептала слова песни из фильма про войну:

В центре зала кружилась красивая пара — высокий рыжий, как пожар, старлей в застегнутом на золотые пуговицы кителе, перетянутом новенькой портупеей, и в начищенных до зеркального блеска сапогах и женщина, одетая совсем не по-ресторанному — в щегольские бурки, белый крупной вязки свитер под горло и синий комбинезон. Танцевала пара так музыкально и так откровенно любуясь друг другом, что многие в зале разглядывали их с нескрываемой завистью. Серега же, когда проходил мимо лейтенанта, извинился перед ним, подхватил за талию его партнершу и повел вместе с Глебом к широкому зеркальному окну — там их шумно приветствовала оживленная компания, расположившаяся за несколькими сдвинутыми столиками, уставленными тарелками с едой и разномастными бутылками.

Голод не тетка, поэтому Глеб не долго стеснялся и так увлекся едой, что не сразу услышал, что Серега пересказывает собравшимся историю о крушении самолета и его, Глеба, тогдашнем героическом поведении. А когда увидел, с каким уважением смотрят на него эти люди, подняв рюмки за его здоровье, смутился, да так, что все захохотали в голос — Глеб всегда краснел как ребенок, буквально до корней волос.

Скоро приятели Сергея уже вовсю спорили о маршруте какой-то экспедиции, выкладывая его на скатерти пирожками, а высокие горы обозначая тарелками с салатом оливье. Потом все самозабвенно хохотали над анекдотами про чукчей, Рабиновича, командировочного мужа и армейского старшину, хохотали и так просто, от избытка чувств, и еще пели песни, даже когда ресторанный оркестр отжал из зала все деньги и покинул эстраду.

Из ресторана компания вывалилась, когда замотанные официантки начали гасить свет в зале. Глеб сам не понял, как оказался в теплом кузове, смонтированном на раме мощного шестиосного «Урала», который долго их вез, потом въехал на летное поле — и прямиком в открытую хвостовую часть темно-зеленого военного транспортника. Пока машину внутри фюзеляжа раскрепляли на стапеле, народ по брюху огромного самолета пробирался между тяжелыми деревянными ящиками к железным креслам, расположенным рядом с кабиной пилотов. На Глеба натянули огромную доху, лохматую шапку и защелкнули пристяжные ремни. Как он ни отбрыкивался, Ольга — так звали танцевавшую в ресторане женщину — заботливо укутала ему ноги одеялом, и он тут же провалился в сон, совершенно не понимая, куда и зачем его везут. Одно было ясно — его рывком втянули в новую жизнь, не задумываясь над такой мелочью, как свобода воли, потому что поняли, как ему плохо и что оставить его одного было, как сказал бы Тихий, просто западло.

Самолет долго катился по полю, будто решая, взлетать ему или нет, потом надсадно взвыл моторами, медленно заполз на воздух, покачался, устраиваясь там поудобнее, и поплыл над верхушками деревьев, почти касаясь их огромным отвислым брюхом. Звук моторов все время нарастал, наливаясь высокой саднящей нотой, пока наконец не загудел ровной басовитой колыбельной.

Глеб проснулся раньше других и долго рассматривал два десятка своих товарищей, завернутых во множество одежек и одеял в холодном чреве самолета. Молодые и не очень, бородатые и выскобленные до синевы, курносые и широкоскулые, белобрысые и чернявые, толстые и худые — они сладко спали, и головы их на ослабевших от сна шеях покачивались в такт движению самолета. Им показывали, видимо, хорошие сны, потому что дышали они спокойно и ровно. Струйки пара от их дыхания поднимались вверх, соединяясь в узорчатое нежное облако, а потом, замерзая, превращались в изморозь, которая нарастала на круглых иллюминаторах с толстыми выпуклыми стеклами.