Весеннее полярное солнце почти не согревало, но снег на дорогах плавило. В колеях от автомобильных колес блестели промоины, наполненные талой водой с плавающей сверху льдистой шугой. Ботинки тут же промокли насквозь, и, дрожа крупной дрожью так, что был слышен стук зубов, Глеб побрел в сторону морского вокзала. Он не понимал, что ему теперь делать. Хотелось одного — чтобы все произошедшее оказалось бы полной ерундой, дурной шуткой.

В тепле его так разморило, что он упал в сон, как только нашел свободное место на лавке. А когда открыл глаза, был уже поздний вечер, и его тряс за плечо милиционер с огромным родимым пятном на щеке.

Открыв его паспорт, он сличил лицо с фотографией и, послюнявив палец, перелистал остальные странички, проверяя проставленные на них штампы. Не обнаружив ничего подозрительного, он горестно вздохнул, сообщил Глебу, что последний пароход на Ленинград вот-вот отчалит, и, козырнув красивым, отточенным движением, четко приложив ладонь к лаковому козырьку, вдруг запел:

Голос его соединялся со звуками сирен и гудков, доносящихся из порта, а он все повторял и повторял, как на заезженной пластинке, эту музыкальную фразу.

Вдруг появилась бабушка в длинном шелковом платье до пола. Голова у нее была вся в прищепках, чтобы волосы лежали волнами, как у Шульженко, а губы были накрашены красной помадой, без которой она даже дома на кухню не ходила. Бабушка вела на поводке белую верблюдицу с серебряным колокольчиком на груди. Именно она, больше всего нравилась ему в зоопарке, куда бабушка водила его в детстве. Верблюдица смотрела на Глеба, и из глаз ее текли крупные прозрачные слезы.

Он понимал, что это только сон, и он должен проснуться, но никак не мог этого сделать, медленно поднимаясь по длинной белой лестнице. На ее выщербленных временем ступеньках на коленях стояли люди, отбивавшие поклоны. Золотой отблеск появился наверху и все ширился, разливаясь во все стороны, и Глеб понял, что там его ждет Матка Бозка.

Он уже был готов увидеть ее лицо, но неожиданно проснулся. Возле него на краешке стула сидела белокурая Мэрилин Монро в белом халате медсестры. Ее кроваво-красные губы медленно двигались:

— Drink. You have to drink, immediately. — Эти слова, гулко перекатывались в голове Глеба и сами собой превращались в понятные русские: надо пить, срочно надо попить, не упрямься. Пей, пей, пей.

Мэрилин подняла пухлую руку с красивой ямочкой на локте и положила ладонь ему на лоб.

Ладонь у нее была прохладная.

Через несколько дней Глеб узнал, что нашли его в горячечном бреду на вокзальном полу, рядом с лавкой. Нашли без вещей. Исчезла сумка со свадебными нарядами, альбом с фотографиями родных, подаренный отцом новый фотоаппарат ну и деньги, конечно, спрятанные в носках, тоже пропали — как их было не найти в таком секретном месте. Оставили только паспорт. Благодаря паспорту-то в больнице и узнали его имя и фамилию. Нашли также его родителей и даже про Верочку узнали. Медсестра обнаружила ее фотографию за пластиковой обложкой паспорта, а по ней и Верочку узнали — город-то был маленький. Когда-то фотографию эту сделал Курицын. Они втроем дурачились в костюмерной клуба, подбирая себе костюмы для новогоднего карнавала. Глеб был в высоких сапогах, темных лосинах и в расшитом золотом колете времен Гамлета, а Верочка — в белом длинном платье, как у Офелии. Судьба всегда разбрасывает знаки по жизни — просто люди не решаются их читать или боятся. Извечный вопрос: быть или не быть? — звучал для них по-другому: с кем быть и зачем? А связь времен действительно скоро распалась…

Верочка появилась в палате на следующее утро. Она как-то умолила врачей и просидела рядом с Глебом несколько дней — поила с ложечки морсом, кормила кашами, ну и все остальное делала, что обычно делают санитарки, пока у Глеба не спала температура и его не разрешили забрать из больницы.

Дома всю следующую неделю она колола ему пенициллин и объясняла, что было до сессии и что потом. Про таинственного незнакомца в аэропорту, помявшись, сказала, что это семейная тайна. А позже призналась, что это ее отчим, хотя он и не расписывался с ее мамой. Этот человек был большой шишкой, но где работал, Верочка не знала, хотя и догадывалась — пояснила она в заключение, многозначительно подняв глаза кверху. А еще она уверила Глеба, что скелетов в шкафу больше нет и ребенок точно от него, однако, если он сомневается, она не будет его упрашивать, и если он хочет уйти — пусть уходит, куда хочет, но только сначала он должен выздороветь.

Она поцеловала его в щеку и вышла из комнаты, а Глеб открыл глаза и долго лежал, молча глядя в белый потолок:

«В сущности, какая разница, что правда, а что — нет? Она ведь со мной? Чего судить прошлую жизнь?» — решил он и, закрыв глаза, мирно уснул.

Через неделю он уже репетировал праздничный концерт в пединституте, ночью любил свою Верочку, и время катилось к свадьбе, которую торопили женщины…

В тот день дома их не было — они унеслись в салон для новобрачных выбирать платье, а у Глеба был выходной. Он ходил кругами по комнатам и думал о том, что из-за скопления вещей эта огромная квартира совсем не выглядит четырехкомнатной. Вылизанные будущей тещей полы блестели светло-коричневым лаком, отражая свет люстр из чешского хрусталя. У стены, на центральном месте красовался цветной телевизор «Горизонт», накрытый кружевной салфеткой, а по бокам — пара обитых красным сукном глубоких кресел. В центре залы — так дома называли большую комнату — на узорчатом ковре стоял огромный стол. На праздничной, кремового цвета скатерти с кружевами по краю перед полным комплектом рюмок, фужеров и тарелок лежали столовые приборы — ложки, вилки и ножи. На кухне сверкал белизной холодильник «ЗИЛ», заполненный всем, что только можно было достать по заказам и талонам для новобрачных…

Глеб побродил среди этого достатка, затем вышел в длинный коридор, снял с крюка стремянку, добрался до полок под потолком и начал перекладывать свою библиотеку, в основном состоящую из отдельных журнальных страниц в коленкоровых переплетах. Он вырезал из «Нового мира», «Юности», «Знамени» практически все, что там печатали — всех авторов, от Вадимова, Аксенова, Булгакова до Кафки, Апдайка и Маркеса. А на дне ящика у него хранилось и еще кое-что, совсем запрещенное, но добраться до этот Глеб не успел, потому что раздался звонок в дверь. Пока Глеб запирал антресоли и спускался со стремянки вниз, позвонили еще несколько раз.

Глеб открыл дверь и увидел незнакомца с неприятным жестким лицом. Тот показал ему удостоверение в бордовых корочках и велел собираться. Глеб повиновался — ведь в те времена отказывать людям из органов, просить у них предъявить ордер или повестку никому бы и в голову не пришло. Не пришло и Глебу.

На черной «Волге» его доставили в темно-коричневое здание на проспекте Ломоносова, долго вели по длинным пустым коридорам, освещенным круглыми белыми лампами, свисавшими на длинных металлических кронштейнах с высоченного потолка. Глеб шагал за дежурным сержантом по толстым красным дорожкам, мимо одинаковых деревянных дверей, из-за которых не доносилось ни звука, и ощущал, что ему стало труднее дышать. Воздух здесь и в самом деле был какой-то застоявшийся, безвкусный.

Глеба завели в кабинет на третьем этаже и усадили перед столом с монументальной бронзовой настольной лампой, накрытой зеленым стеклянным абажуром.

Двое в скучных темных костюмах и синих одинаковых галстуках возникли в комнате незаметно, словно проникли сквозь тайную дверь в стене.

Во рту у Глеба сразу пересохло, потому что трусил он неимоверно.

Вопросы были какие-то смешные:

— Почему вы оставались ночью в конструкторском бюро и кто вам это разрешил? Почему Курицын именно вас пригласил руководить театром, и по каким воинским частям вы ездили со спектаклем?