А она, похоже, это уже знала.

Как это получается у женщин — неизвестно, но за миллисекунду любая из них точно понимает, с кем встретилась, на что это мужское существо способно и что она могла бы ему позволить, а что нет.

Через несколько дней Верочка вдруг появилась у него на репетиции, разглядывала его смущавшихся актрис, и просидела до конца, слушая, как он объясняет смысл текста Салтыкова-Щедрина. Она была так заинтересована и внимательна, что Глеб проникся, и после репетиции пошел ее провожать — сначала до автобуса, а потом и до дома, на другом гористом конце города. И это ему понравилось, хотя он немного смущался из-за Курицына. Но Верочка так мило посмеялась над Витькиными ухаживаниями, что Глеб успокоился.

В конце концов, когда тебе только девятнадцатый, Витькин тридцатник действительно может пугать и казаться совсем уж старостью.

Их встречи и совместные походы вдруг приобрели постоянство и переросли в роман (Глебу очень нравилось это взрослое слово), хоть он и развивался чересчур стремительно, но казался естественным, без фальшивых интонаций.

В одну из полярных ночей они вместе с ее подругой посмотрели новую французскую картину «Мужчина и женщина», в которой впервые прозвучала грустная мелодия Френсиса Ле, и после сеанса пошли пешком через весь город, обсуждая сюжет, игру актеров и судьбу такой несчастливой любви. Верочкина подружка оказалась неожиданно очень начитанной, болтать с ней было интересно, и Глеб с удовольствием заметил, что Верочке это совсем не нравится. Когда, скрипя промороженным громоздким туловищем, рядом с ними остановился троллейбус, она вдруг махнула подруге рукой на прощание, подхватила Глеба под руку, и они нырнули в салон. Возле дома Верочка решительно свернула в сторону площадки у детского сада, и там они впервые начали целоваться. Губы у нее были нежные, но очень настойчивые.

Когда за ней гулко захлопнулась дверь парадной, Глеб в каком-то радостном смятении еще долго топтался на месте, ощущая ток крови в губах, вспоминая Верочкин запах и движение ее языка — его поразила ее неожиданная умелость. Разозлившись на свою глупую подозрительность, он повернул от дома, а дойдя до общаги, разогнался и с восторженным криком заскользил по раскатанной до блеска горке прямо ко входу — и абсолютно счастливый отправился спать.

На курсе Глеб был самым молодым среди тридцатилетних, которые творили черт-те что, когда два раза в год собирались в Питере на экзаменационную сессию. Товарищи берегли его и не допускали, например, к ромашке, весьма популярной в пуританские советские времена греховной игре, но жизни учили — рассказывали, что женщины, по части эмоций и желаний, ничем от мужчин не отличаются, и демонстрировали, как легко привлечь их внимание и как легко отзываются они на любовную игру.

Глеб старшим товарищам до конца не верил — ему казалось, что должны быть и другие женщины, для которых существуют слова «страсть» и «любовь». Размышления размышлениями, а курс молодого бойца Глеб проходил по полной программе и ко времени встречи с Верочкой приобрел некоторый опыт в делах любовных.

Наступил тот самый субботний февральский вечер, когда несколько его актеров сорвали репетицию — то ли вдруг решили, что с них хватит Глебова недовольства, то ли у них дома было что-то не в порядке, а скорее всего они просто устали от полярной ночи, которая порядочно выматывала — словом, Глеб страдал один и не ждал Верочку — она уехала с ансамблем на концерт, но неожиданно вернулась. И так жалела его, усталого, так нежничала с ним и так была покорна, что случилось то, что должно было случиться.

Когда они оторвались друг от друга, то услышали какой-то посторонний звук за дверью. В окне Глеб смог разглядеть только удаляющуюся спину человека в темном пальто и шапке пирожком, и, поскольку было темно, он и подумать не мог, что это уходил Виктор.

Ответ был скорым.

Глеба попросили из общаги, и повод нашли самый примитивный — нарушение режима и непрофильная работа. Он действительно частенько возвращался за полночь, но всем тетенькам, дежурившими на вахте, давно закрыл глаза духами «Белая сирень» и пастилой в шоколаде. Только когда Курицын отказался ему помогать, Глеб сообразил, кто приложил руку к его выселению. Витька отлично понимал, что делал. По его разумению, чувствами в отношениях Верочки и Глеба и не пахло, потому что все у них случилось очень быстро, и поэтому Курицын считал себя оскорбленным и не собирался уступать. Он был уверен, что питерский дурачок помыкается немного и быстро отвалит к папе и маме. Но у Глеба были другие планы.

Собрав манатки в свою пижонскую сумку, он загрузил ее в камеру хранения на вокзале и в одночасье влился в сообщество городских бичей (так в этом городе презрительно именовали бездомных и безработных). Днем он репетировал, а на ночь оставался в профкоме конструкторского бюро. Ночевал там, конечно, нелегально и только благодаря симпатии профкомовского секретаря Мальвины Петровны — эта монументальная женщина с роскошной косой медного цвета, уложенной на голове в виде короны, питала слабость к театральным талантам.

Он стелил себе на диване полосатый плед, под голову укладывал вместо подушки мешок с обрезками использованной бумаги, накрывался тулупом из желтой овчины и спал до гудка на судоремонтном. Там же он репетировал и будущий спектакль по сказкам Салтыкова-Щедрина.

Спектакль, кстати сказать, Глебу тоже вышел боком. Да и как могло быть иначе, если персонаж по имени Волк соглашался отпустить беднягу по имени Заяц, чтобы тот сбегал за три моря и мог проститься со своей семьей, но требовал обязательно вернуться к обеду — ведь он хотел его съесть. А Заяц выполнил этот уговор, считая свою честь дороже жизни. Аллегории были столь очевидны, что никакие ссылки на классика не помогли. Райкомовская комиссия спектакль закрыла, и Курицын мгновенно выпер Глеба с работы на абсолютно законных основаниях.

Верочке как раз случилось быть вместе с оркестром на концертах где-то в области, и Глеб, конечно, ни словом не обмолвился ей о своих неприятностях. Впрочем, город был маленький, и тайна быстро стала ей известна. Однажды к ночи она ворвалась в профком, накричала в сердцах, пересказала, как заходила к Витьке и там поругалась с ним навсегда. Потом Глеб поехал с ней за вещами на вокзал, а оттуда к новым блочным домам возле речки. Хозяева его теперешнего приюта были на Новой Земле, охраняли там северные рубежи родины, а ключи хранились у Верочкиной мамы.

Ночью они любили друг друга, никого не опасаясь, и совсем не торопясь, словно были в собственном доме. После двух дней обсуждений будущей жизни и ночей, заполненных нескончаемым сладким обладанием друг другом, они расстались на месяц. Верочка сорвалась со своим ансамблем на какой-то комсомольский слет, а он на следующее утро должен был улетать в институт сдавать очередную сессию.

Войдя в здание аэропорта, он услышал объявление о задержке какого-то рейса, а потом очень знакомый ему смех, и увидел Верочку в центре зала в компании девчонок. Они вели себя свободно, громко смеялись, не обращая внимания на окружающих. Верочку обнимал за плечи высокий мужчина с жестким надменным лицом — причем обнимал ее властно, как свою собственность, — а она не противилась и нежно смотрела на него снизу вверх. Глебу был знаком такой ее взгляд.

Мужчина посмотрел на часы, что-то скомандовал, и компания с шумом двинулась наверх по лестнице, наверное, в ресторан, и Глеб с ужасом увидел, как мужчина прижал Верочку к себе и поцеловал в губы.

В этот момент по радио громко назвали его фамилию, требуя немедленно пройти на посадку. Совершенно не чувствуя под собой ног, вжав голову в плечи, Глеб вышел из-за колонны, но уже не увидел Верочку в зале — она исчезла, словно растаяла в воздухе.

Следующий месяц был мучительным. Ему так хотелось услышать Верочкин голос, чтобы успокоиться. Но кто же из влюбленных искренне стремится к правде? Главное — сохранять баланс между видимостью и реальностью. И женщины умеют это делать.