Как когда-то, не обращая внимания на окружающих, они неотрывно смотрели друг другу в глаза, и это естественным образом доказывало обоим, что были они глупцами, упустившими из гордости и обиды то, что случается раз в жизни.

Прозвучал первый и сразу второй звонок. Верочка вздохнула и открыла небольшую сумочку, сплошь покрытую блестящим бисером. Лицо у нее как-то сразу осунулось, а на щеках появилось несколько красных нервных пятен. Она дернула внутреннюю молнию и достала из кармашка небольшой синий конверт:

— Я хотела сделать это давно, но никак не могла решиться. Когда бываю в Москве, всегда ношу с собой.

— Могла бы просто позвонить.

— Не смогла.

Прозвучал третий звонок. Из зеркального перехода возник округлый человек, по виду похожий на члена партии, которая под разными названиями и разными флагами управляла сначала Союзом, а теперь Россией. Сладко улыбнувшись, он вежливо раскланялся с Глебом Григорьевичем, явно не признавая в нем никого важного, и попытался подхватить Верочку за локоток, но она что-то властно шепнула ему на ухо, и он безропотно отправился в зал.

Глебу Григорьевичу стало вдруг скучно. Заталкивая конверт во внутренний карман пальто, он начал оживленно говорить что-то злое по поводу посредственной танцевальной техники солистов и толстых попок кордебалета, но Верочка молчала и смотрела на него с каким-то прямо материнским участием, как на близкого, давно болеющего человека. Глеба Григорьевича вдруг заколотило, и он решил плюнуть на прошлые обиды, забрать Верочку в какое-нибудь уютное место, где они наговорились бы всласть и попытались бы как-то связать все, что было так глупо оборвано. Но Верочка его остановила — подошла к нему близко, погладила по щеке, заглянув в глаза, попросила прощения и, не оборачиваясь, ушла в зал.

Он долго ошарашенно смотрел ей вслед, потом набросил на плечи пальто и, пройдя через рамку металлоискателя, вышел на улицу. Между колонн заприметил пожилую женщину, в тяжелых стоптанных сапогах, бесформенной искусственной шубе и неожиданно кокетливой шляпке из чего-то блестящего, да еще и с вуалью, и, не слушая благодарностей, вручил ей свой билет, проводил через строй охранников в театр и, ежась от холодного ветра, перебежал через дорогу, на стоянку.

Прогревая двигатель, он улыбнулся, представив, что сейчас творится с его соседями по ложе, потом вырулил на Страстной и медленно двинулся вниз по бульвару, никуда не торопясь, аккуратно притормаживая перед зебрами и раздумывая над тем, что случилось.

Московская квартира была ближе, но когда вспомнил ее пустоту и запустение, руки сами повернули руль в сторону Новой Риги. На даче его ждали камин, погреб с хорошим вином, да и Фекла, конечно. На одном из светофоров вспомнил о письме, перекинул пальто на переднее сиденье, достал из кармана пиджака конверт и надорвал его. На сиденье выпала небольшая фотография и небольшой квадратик записки. Глеб Григорьевич включил верхний свет и поднес снимок поближе к глазам, но сзади гуднули, и он медленно тронулся, не понимая, почему ему вдруг стало так тревожно.

На следующем светофоре его уже объезжали с разных сторон, но он не слышал звука клаксонов. Он оглох, провалился в какую-то вязкую вату, внутри которой ощущал только гулкие толчки крови в висках и невозможную абсолютную слабость во всем теле.

С фотографии ему улыбался молодой майор в спецназовском комбинезоне и краповом берете, лихо заломленном на затылок, а в записке, твердым, разборчивым почерком было написано совсем немного — но этого хватило, чтобы Глеб перестал дышать.

«Прости меня, что так поздно. Это твой сын. Звали его тоже Глеб. Ему был тридцать один. Он погиб на спецзадании на границе Чечни и Дагестана. Могилы у Глебушки нет, потому что не осталось ничего от него после взрыва фугаса».

Глеба Григорьевича несколько раз грубо дернули за рукав. Он с трудом повернул голову: к окну склонились лица двоих полицейских. Они что-то ему орали, совали в лицо какой-то прибор, но он их не слышал, видел только открывающиеся рты с толстыми языками и желтыми от табака зубами. Он показал им снимок и сказал, как говорят глухие, гнусавым горловым звуком:

— Вот сын погиб на Кавказе. — И тут же начал проваливаться куда-то. Последнее, что он успел запомнить, как ненавистные, грубые рыла начали превращаться в человеческие лица, полные участия и тревоги. Потом он сидел на заднем сиденье, а эти двое везли его на дачу.

Они махнули вместе с ним за упокой сына и попросили держаться, а если что, звонить. К ночи внутри стиснуло так, что воздух глотать он мог только маленькими глоточками, а потом и вовсе впал в глубокое тяжелое забытье. Уши заложило, будто он взлетал в самолете, но вместо рева моторов сначала услышал вой Феклы — долгий, дикий, тоскливый, а потом завывание сирены «Скорой». Менты или, наверное, теперь уже копы, подогнали ее, когда он не ответил на звонок. Обошлось уколами и трехдневной лежкой в постели. Уж чего-чего, а здоровья ему папа с мамой отмерили вволю.

С ней Глеба свела чужая страсть.

Витька Курицын нацелился на Верочку, когда ей стукнуло только шестнадцать. Глеб не знал, как дело обстояло в других местах, но в этом приморском городе девушки получались двух совершенно разных видов — одни готовились быть женами моряков, ходивших за границу и у которых водились чеки для магазина «Березка», торговавшего дефицитным импортом, другие шли в пединститут, на стройку, в порт или на металлургический комбинат. Первые учились в школах на проспекте Ломоносова, с восьмого класса бегали на танцы в клуб моряков, куда с улицы попасть было невозможно, и четко понимали, как будут жить дальше, в перерывах по три месяца между заходами мужей в порт на очередную стоянку. Вторые — учились там, куда велели поступить родители, на танцы бегали в клубы, что были ближе к дому, а счастье искали среди военных, инженеров с судоремонтного или незаметных служащих в системе незатейливого советского сервиса. Первые были капиталом для родителей, которые обеспечивали свою старость правильным замужеством дочери. От вторых требовали, чтобы до замужества ни-ни, и мечтали обойтись без примака в доме.

Смешение кровей в портовых городах случалось невероятное. Из этой битвы природных инстинктов получались девушки-победительницы с лицами совершенно замечательными, прелестными, обманно прячущими их истинную натуру — с прозрачной, светящейся изнутри непонятным розовым светом кожей, скульптурной лепки лбами и скулами и даже носами идеальной классической формы, каких в России почти не бывает. В их прохладных, внимательных глазах могло вдруг почудиться что-то пугающее, но вспененная страстью молодая кровь не позволяла наблюдателю задуматься над мелькнувшей догадкой.

Познакомился Глеб с Верочкой в середине черной январской полярной ночи. Она с подружкой — крохотной блондинкой наружности, естественно, самой обыкновенной — сидела за маленьким гостевым столиком в углу кабинета Курицына и играла на гитаре. На подоконнике кипел любимый Витькин самовар — чай из обычного чайника он не признавал. На блюдцах лежали вкусно хрустящие сушки, горкой были насыпаны шоколадные батончики и карамель с разноцветными фантиками. Витек, сияя своей китайской улыбкой, ходил от самовара к столику и обратно. Он был так счастлив, что Глеб, явившийся к нему злым после неудачной репетиции, успокоился и начал внимательно рассматривать предмет Витькиной радости. Он знал, что Верочка была местной знаменитостью, играла в ВИА, состоявшем сплошь из девушек, что тогда производило на публику шоковое впечатление. Но на простой гитаре у Верочки выходило гораздо лучше, чем на электрической, а голос у нее был небольшой, хотя чистый, и неожиданно низкий и глубокий. И она понимала, о чем пела, — старинный романс в ее исполнении звучал проникновенно, с хорошим чувством. Глеб даже позавидовал Витьке.

Закончив петь, Верочка вежливо переждала шумные аплодисменты Курицына и с интересом посмотрела на Глеба. Глаза у нее оказались зеленоватого оттенка, переливающиеся изнутри и дразнящие воображение. Неожиданно для себя Глеб смутился, заулыбался ей в ответ и отправился к самовару за чаем. Он понимал, что Верочка не оставила его равнодушным, но совсем не придавал этой приязни значения и уж точно не предполагал, что последует дальше.