Вообще летел он в этот город случайно, и виноват в этом был его институтский товарищ с факультета, где обучались будущие директора клубов и Домов культуры. Витька Курицын, несмотря на русскую птичью фамилию, был по отцу китайцем, и взял от родителя и стать, и натуру легкого в обещании человека. Лицо у Витьки было морщинистым и не по возрасту старым — встречаются такие лица, которые долго остаются свежими, почти детскими, и в раз ссыхаются и становятся похожими на лежалое яблоко. Единственное, что не поддалось у Витьки ветру перемен, так это губы — влажные, красные, словно спелые вишни. По ним можно было угадать, сколько тайных, мучительных желаний скрывает в себе этот человек, но Глеб тогда этого еще не умел угадывать…

Витьку назначили директором большого дворца культуры, который сразу после войны построили немецкие военнопленные. По выходным это место посещали ради танцев и последующего мордобоя, а после битв, в будни, внутри дворца было вполне сносно — там терзали пианино и гитары, пели арии из оперетт и упражнялись в балетных экзерсисах другие, в основном те, кому было одиноко длинными полярными ночами. А Курицын мечтал создать здесь театр, как у Любимова на Таганке, и Глеба он сманил к себе, потому что по институту ходили слухи, что этот мальчишка — на самом деле большой талант и любимец Учителя.

На объявление о наборе в народный театр откликнулись немногие — явилось с десяток неказистых девушек, почти потерявших надежду на семейное счастье, да парочка прыщавых охотников за легкой добычей. И тут Глеб, пожалуй, впервые всерьез оценил свое легкомыслие, потому что дело не шло, сколько он ни мучил своих актеров в репетиционной комнате. Витька исправно платил ему зарплату, но держался заметно холоднее, потому что было очевидно, что надежд его Глеб не оправдал.

Но все же Глебу повезло — в журнале «Юность» он наткнулся на поэму Вознесенского «Лонжюмо». И его пробило. Все вдруг стало так очевидно и ясно, что даже отсутствие нужных исполнителей не могло ему помешать.

Все-таки Учитель был прав, отмечая его замечательные вспышки озарения.

В аккурат к октябрьским праздникам Глеб соорудил для Курицына такой красивый поэтический спектакль, да еще и правильно выдержанный идеологически, что комиссия из райкома пришла в восторг. Курицын, мгновенно подобревший, выдал Глебу большую премию и начал возить спектакль по разным воинским частям и рабочим коллективам. А на фестивале в Череповце ему в качестве приза вручили тяжеленную вазу, отлитую из местного чугуна.

Глеб Григорьевич заехал пообедать на Тверской бульвар в ресторан «Пушкин». На тротуаре перед входом к нему с поцелуями кинулась скромно одетая женщина средних лет, в которой он с трудом узнал Ниночку Приставкину — одну из тех девчонок, что ходили в его северный театрик.

Он повел ее внутрь, где накормил всякой вкуснятиной — пирожками с визигой и огурцами, ухой с расстегаями, паровой стерлядью… Ниночка рассказывала ему про свою жизнь и про девчонок из студии, а он разглядывал ее когда-то милое в своей простоте, но теперь увядшее лицо, и сожалел о скоротечности молодого времени. Он был внимателен к ней и растроган искренним ее хорошим отношением, хотя о встрече забыл сразу, как только попрощался у метро и Ниночка исчезла в беспокойной московской толпе.

Северный город, где оказался Глеб, как и множество других в Союзе, был составлен из серого цвета типовых строений разной высоты и протяженности, хаотично разбросанных по каменистым сопкам. Имелась в нем и главная улица с домами сталинской послевоенной постройки — они выглядели все же по-человечески.

После питерского архитектурного великолепия к местной неказистости Глеб, может, и не привык бы, но его поразила живописность громадного залива: бескрайняя гладь иссиня-черной воды, а на ней — строгие силуэты военных кораблей, разноцветных траулеров, сухогрузов и танкеров. Еще потрясло Глеба невероятное по резкости перехода красок небо. Иногда на нем сгущались багровые, с черными подпалинами облака, которые то вдруг превращались в натурального гранитного цвета плиту, рассеченную, словно лазером, красным лучом солнца, то в громадный глаз со зрачком из черного облачка внутри, внимательно следящий за мельтешащей внизу человеческой жизнью, то в ажурные перистые конструкции облаков на фоне густой синевы, без малейшего оттенка белесости — плывущие, словно лодки под парусами, окаймленные по контуру тончайшей, оранжевого цвета, росписью.

И конечно же, зимние бесконечные электрические переливы северного сияния, всегда нового в своих рисунках — его свечение Глеб мог рассматривать часами, пока ноги не замерзали вконец.

Словом, с неказистостью города он примирился, понимая, что получил взамен.

Бегая по городским улицам, как голенастый молодой лось бегает по лесу во время гона, свободное от репетиций время он тратил на фотографирование и книги, конечно. В потребсоюзовских магазинчиках на самых дальних полках Глебу удавалось находить страшный по тем временам дефицит — Платонова, Кафку, Вознесенского, Маркеса, Цветаеву, Булгакова.

Но вскоре в его жизни появилось еще одно увлечение — Верочка Панова.

В недавно открывшийся после долгого ремонта Большой театр Глеб Григорьевич попал случайно и с интересом разглядывал зал. Если верить полузабытым впечатлениям, выходило, что вокруг все было таким, как прежде, но почему-то выглядело оно каким-то полунатуральным. Может, и потому, что патина времени не успела придать ремонту солидности и достоверности. Билеты на премьеру стали неожиданным подарком Глебу Григорьевичу от одного ценителя его творчества — то ли банкира, то ли чекиста. Сидел он в первом ряду ложи, прямо за обтянутым красным бархатом полукружием барьера, и чувствовал себя как на сцене.

Обычно перед началом действия Глеб Григорьевич по привычке искал интересные планы для фотографирования. Сегодня это были два тубиста в оркестровой яме. Один, молодой, упитанный, с блестящими от испарины, пухлыми щеками, готовился атаковать свой инструмент. Он все целился, целился и вдруг насаживал губы на мундштук так яростно, что становилось страшно за его горло. Другой же был его полной противоположностью — много старше, с лысым черепом в форме дыньки и вытянутым, сонным, унылым лицом. К инструменту он прикасался с отвращением, брезгливо отворачиваясь от него после каждого музыкального соития. Оркестр, впрочем, звучал слаженно, и, размышляя над тем, как мало характер влияет на мастерство, Глеб Григорьевич погрузился в волны музыки…

После увертюры, в паузе, зал вдруг осветился голубым свечением — в разных его концах многие склонились над телефонами, посылая экстренные сообщения о том, где они находятся и при каком событии присутствуют. Он разглядывал эту смешную картину, как вдруг ощутил прикосновение чьего-то взгляда — похоже, что его, как бы это назвали в стародавние времена, беззастенчиво лорнировали. Но тут вновь заиграл оркестр, открылся занавес, и он отвлекся, потому что со все нарастающим изумлением стал наблюдать за тем, что происходило на сцене. Сначала ему показалось, что он видит некий пародийный танцевальный пролог, в котором великий хореограф высмеивает свои постановочные штампы, и скоро начнется настоящее действие. Но время шло — а чуда не происходило. И великолепное танцевальное искусство, которым так силен балет Большого, никому так и не удалось увидеть.

Глеб Григорьевич еле дождался антракта, спустился в гардероб, взял свое пальто и пошел на свежий воздух покурить. Пробираясь сквозь толпу и раскланиваясь с многочисленными знакомыми, некстати высыпавшими в нижнее фойе, он все вспоминал прежние великие работы балетмейстера и сожалел, что время так безжалостно и не дает утешения старости, слепой и упорной в своем самолюбовании.

И тут он напоролся, как на колючую проволоку, на ее взгляд. Странным образом Верочка почти не переменилась: кожа на лице была все такой же сияющей, гладкой и нежной — это могло бы показаться удивительным, если б он не знал о табунах кудесников-хирургов, пользующих богатых москвичек, которым чуть больше сорока пяти. Правда улыбка выглядела усталой, волосы были чересчур яркого шоколадного оттенка, а на пальцах заметно добавилось бриллиантов.