Именно на лестнице он дал себе слово, что сегодня поведет себя решительно.
На втором этаже, в выставочном зале, бродили толпы людей, совершенно ошалевших от необычных картин Пикассо. Глеб показывал Ане свои любимые и уже в конце подвел ее к «Обнаженной в колье». Глебу казалось, что художник гениально придумал, как воспоминание, возможно, о только что случившейся любви изменяет линии тела женщины, превращая его в причудливый хрустальный артобъект. И только драгоценные камни неподвластны ее мечтаниям и не меняют своей строгой формы. Полный восторга, он объяснял Ане, какой прекрасный художник Пикассо, и совершенно не замечал того, что Аня смущалась внимания людей, собравшихся вокруг них, и вообще не замечал того, как изменилось ее лицо, как она помрачнела.
Уже на улице она вдруг неожиданно резко начала выговаривать ему, что он рисовался и врал в музее, работая на публику и выставляя ее, Аню, дурой — а она совсем не дура! Она просто не видела в картине того, что видел он, хотя не меньше понимает в искусстве! Его Пикассо — мазня по сравнению с Серовым или Рембрандтом, и если он не согласен с ней, то и говорить им дальше не о чем!
Глеб ошарашенно молчал, не зная, что сказать и как половчее уступить Ане — хотя бы ради обдуманных заранее любовных возможностей. Он тогда был глуп и не разделял еще радости души и тела — не понимал, что так поступают все женщины, пусть и такие молодые, как Аня.
Не дождавшись ответа, она вздохнула и зашла в метро.
После этого он видел ее еще раз или два в институте, и она была прежней, соблазнительной и зовущей, как ему казалось, но что-то мешало Глебу вернуть все обратно.
«Мона Лиза»
Эту картину выставили, когда Глеб еще служил в музее, и он считал это знаком судьбы.
Еще до открытия выставки, настоявшись около портрета и насмотревшись на невероятной кротости и одновременно какой-то внутренней решимости лицо женщины, которая парила в веках, совсем не страшась времени, Глеб начал ходить в небольшой зал с окнами на Неву практически ежедневно — благо потайная дверь была за углом, в зале Рубенса.
Возможно, все дело было в смене погоды за окном или в том, что пуленепробиваемое стекло, защищавшее картину от вандалов, принимало на себя множество отражений чужих лиц, но каждый раз Глеб встречался с другим ее настроением и другой улыбкой. Возможно, ему это просто чудилось, но для него Лиза дель Джокондо была живой — и дальше по жизни он инстинктивно искал именно такую женщину, хотя сам себе в этом вряд ли бы признался.
На следующее утро, когда картину увезли, Глеба уволили из Эрмитажа из-за постоянного отсутствия на рабочем месте. Дуся больше не могла его защитить — к тому времени она умерла, и Глеб с ее соседкой по коммунальной квартире похоронили ее. Она ушла за два месяца до весны, которую всегда ждала, как спасение. Дуся так и жила от весны до весны, и свято верила, что продлить ее жизнь сможет только весна и принадлежащие ей четыре сотки земли под Вырицей — такой, после блокады, у нее был пунктик.
Самолет летел на север
Через месяц после увольнения Глеб в первый раз в своей жизни поднимался в воздух, улетая в неведомую пока новую жизнь, и этот его решительный шаг странным образом оказался той самой случайностью, которая бесцеремонно вмешалась в судьбы многих, кто в тот момент находился вместе с ним в воздухе.
Глебу в тот день повезло трижды, нет, пожалуй, четырежды.
Во-первых, билет, который он купил, был из последних, поэтому место ему досталось в самом хвосте самолета. Лететь он боялся смертельно, а потому пристегнулся сразу, и спинку кресла выровнял тоже — так и сидел до конца. Рядом расположились шумные моряки — здоровенные парни с красными обветренными лицами и наколками на руках в виде якорей с лентами. Они во весь голос обсуждали, как им не дали догулять отпуск, что кого-то ставят в ремонт, а план летит к чертям, что их, как самых лучших, сорвали с юга, чтобы спасти годовую премию для флота. Плюхнувшись на свои места, они тут же сбросили куртки и, оставшись в одних тельняшках, начали выпивать еще до взлета, поднимая тосты за своих друзей, тех, что в море, и друг за друга, и за счастливое приземление, не реагируя ни на какие уговоры стюардессы.
Из вещей у Глеба была с собой спортивная сумка с красивой надписью «Найк», которую он всегда носил через плечо. В ней лежала смена белья, пара полотенец, носки из шерсти овчарки Дика — дома у родителей ничего не пропадало даром. Еще внутри были немудреные умывальные принадлежности, банка домашнего вишневого варенья, пакетик с бабушкиными пирожками и книга Станиславского «Моя жизнь в искусстве».
Зимней одежду Глеба можно было назвать с большой натяжкой — в семье носили то, что имелось, а для утепления надевали свитера с воротниками под горло. Поскольку Глеб был парень зябкий, он решил ничего не снимать с себя в самолете, ведь лететь-то было всего ничего, часа два с небольшим — и позже именно это стало его вторым везением.
Впрочем, имелась и другая причина, чтобы не раздеваться, — варежки. Терял он их мгновенно, поэтому мама заставляла носить их под одеждой на помочах через шею, и Глебу совсем не хотелось услышать что-нибудь едкое в свой адрес от уже вполне веселых моряков.
Это детское послушание Глеба стало третьим его везением — когда его вынесло на лед, в мороз и ветер, руки были спасены только благодаря настойчивости мамы.
Самолет не дотянул до посадочной полосы километра два, заблудившись при развороте в плотном тумане. Машина со всего размаха вломилась в лед, сковавший большое озеро после недели первых серьезных морозов, и, разламывая его тяжестью своего корпуса, стала погружаться в темную воду. Хвост, где сидел Глеб, отломился первым и заскользил в сторону от полыньи. Из его жерла, словно пулеметной очередью, выстреливали кресла с людьми и, поврозь, чемоданы и сумки из растерзанных багажных контейнеров.
Глеб, как пригнул голову к коленям после истеричного крика пилота по бортовой связи, так и летел в кресле, скользя по льду, — сначала вращаясь волчком, а потом, как на санках, несясь по прямой. Вскоре он с разгона воткнулся в высокий сугроб на берегу озера, и выбрался наружу переполненный ужасом, отплевываясь от снега, с порезами от льдинок на щеках и ссадиной на лбу, но в остальном совершенно целый.
Город, куда летел Глеб, был очень далеко от аэродрома. Вокруг стояла полярная ночь — но ее темнота ненадолго отступила, когда взорвались топливные баки. Пламя быстро угасло, захлебнувшись холодной водой, и Глеб кинулся к полынье, из которой как серебристая сигара торчала тяжелая машина. Люди выпрыгивали из салона на лед и со страхом обходили тела неживых, а Глеб, как мог, старался поддержать уцелевших…
Наконец самолет стал проваливаться под лед, погружаясь в темную воду, и Глеб вместе с другими выжившими молча наблюдал за этим, понимая, что, хоть они и спаслись — будет настоящим чудом, если им повезет еще раз и они не замерзнут на морозном ветру.
Теперь о четвертом везении Глеба.
К этому времени он был курильщиком с пятилетним стажем и последнюю сигарету затушил аккурат перед катастрофой, а зажигалку — новенький американский «Зиппо», купленный за бешеные деньги у фарцовщика на Невском, — бережно спрятал под молнию, в нагрудный карман куртки.
Несколько мужчин начали собирать в кучу разбросанные по льду чемоданы, чтобы устроить костер, но ветер и снег задували робкое пламя от спичек. Глеб разглядел неподалеку контейнер с почтой, из которого ветер вырывал и выбрасывал в воздух пачки писем. Он нырнул в контейнер и запалил бумагу. Языки пламени взмыли вверх, и на огонь со всех сторон потянулись уцелевшие — их было немного, человек тридцать.
Нашли их через час — с сопок, окружавших озеро, спустились несколько военных вездеходов, а дальше главным было не умереть от переохлаждения или воспаления легких.
Уже в больнице Глеб познакомился с молодым парнем, геологом, который на льду творил чудеса: выскочив из самолета, он не нашел свою семью и трижды нырял в затопленный салон, пока все-таки не вытащил наверх жену и маленькую дочку, — не захотел жить без них и сделал невозможное. Встреча с этим парнем, Серегой, Сергеем Тихим — вскоре довольно круто изменила жизнь Глеба.
