Было непонятно, что Учитель смог разглядеть в неловком, стеснительном Глебе, слишком заурядном, плохо одетом, очкастом пацане — может, ему понравилась его сосредоточенность и упертость, может, он увидел в Глебе себя самого в восемнадцать? Но на удивление приемной комиссии, он взял Глеба в компанию взрослых людей, и тот провел рядом с ними два счастливых года.

Потом у Глеба началась совсем другая жизнь, но, если бы судьба его не совпала случайно с Учителем, из него, возможно, ничего бы путного и не вышло. Проучился бы покорно чему-нибудь ненужному пять лет, а потом, потихоньку ветшая, сидел бы в какой-нибудь заштатной конторке до пенсии, мечтая о несбыточном.

Чтобы учиться на заочном, надо было работать. Глеб устроился по техникумовской специальности, обслуживать вентиляцию в Эрмитаже. Случайно вычитал про вакансию в «Вечерке» и всю жизнь вспоминал этот шанс.

Каждое утро он вылезал из метро на Невском, рядом с гостиницей «Европейская», и вместо утренней зарядки шел пару километров до Дворцовой площади, потом мимо знаменитых Атлантов, поблескивающих своими торсами из иссиня-черного мрамора (они стояли над входом в музей с улицы Халтурина), поворачивал за угол и вдоль узкой Дворцовой канавки выходил к Неве.

Ныряя за кованые, старинного ажурного чугуна ворота, Глеб входил в Эрмитаж со служебного входа и оказывался перед вахтером Августом Яновичем Руусалеппом — старичком с остроконечной, как яйцо, головой, круглый год носившим неизменный черный беретик с непонятной эмблемой в виде краба и зеленую стеганую фуфайку. Был Август Янович заядлым рыболовом и держал свои удочки на Неве, напротив места службы, бегая к ним через улицу, когда слышал звук колокольчика при клеве. Рыбы от этого занятия получалось немного, но коту Мишке, толстому, как служебный пылесос «Вихрь», хватало.

Надо сказать, что такого количества кошек, как в Эрмитажных подвалах, Глеб не видел никогда. Ему рассказали, что в музее их держат, чтобы мыши не поели картины. В блокаду кошек, конечно, съели, но не всех, а только самых ленивых — остальные получали паек, как сотрудники музея, и несли свою службу исправно.

Поднимаясь по низкой, с затертыми от времени ступенями лестнице, Глеб слышал сначала перхающий резкий кашель, а потом встречал и его обладателя — техника Евдокию Сидоровну, бабу Дусю, сгорбленную и морщинистую, но с роскошной черной, без единого седого волоска косой, длиной почти до самых колен.

Если бы требовалось составить представление о типичной жительнице коммунальных ленинградских трущоб, выжившей в блокаду и не потерявшей ни капли интереса к жизни, надо было увидеть бабу Дусю. С первого дня она взяла над Глебом покровительственное шефство, кормила квашеной капустой, огурцами из закатанных собственноручно банок и домашними котлетами, а еще защищала от всяких неприятностей, которые бог щедро высыпал на голову Глеба, закаляя его перед будущим.

В самом начале трудового пути Глебу, как дипломированному специалисту, поручили придумать схему вентиляции плотницкой мастерской. Не найдя в столетних стенах даже намека на какое-нибудь отверстие, он взгромоздил тяжеленный вентилятор в верхнюю фрамугу высокого стрельчатого окна. Выглядело изобретение красиво и, главное, сделано было быстро. Начальник не мог нарадоваться, что получил дельного работника, но на следующий день плотник Петр Ильич, по прозвищу Дон Кихот, включил рубильник, окно захлопало створками, как подстреленная птица, после чего из упоров повылетали шпингалеты, а вслед за ними полопались стекла и разлетелись на осколки. Невероятно худой и вспыльчивый Дон Кихот едва успел выскочить из помещения, а после долго разыскивал Глеба, бегая с рубанком в руке, пока Дуся не перехватила его во дворе и не усмирила. Начальник объявил Глебу выговор, вычел стоимость стекол из зарплаты, но вентилятор так и остался на месте, памятником молодому творчеству.

В следующий раз Глеб отличился посерьезнее. Его назначили старшим на выходные и велели разметить траншеи под прокладку силового кабеля. Решив доказать начальнику свою полезность, Глеб отвалил рабочим добрую часть своей зарплаты в семьдесят рублей, и за ночь, благо стоял июнь и на улице было светло как днем, они выкопали траншею от Эрмитажа, вдоль здания, где заседали какие-то военные шишки, и дальше, чуть ли не до арки Главного штаба.

Почему их никто не остановил — место ведь было видное, — неизвестно. Но тем отличалась жизнь в Советском Союзе от сегодняшней, что тогда люди знали, что, раз копают на Дворцовой, значит, делают что-то секретное и лучше держаться от такого места подальше.

В понедельник у Глеба был отгул, а когда он, с видом победителя, появился на работе, то столкнулся на пороге с разъяренным начальником, которого вторые сутки распинали военные. Оказывается, траншея была прокопана там, где лежали какие-то секретные провода и еще возле ворот военного ведомства, где благополучно засевшая в яме начальственная «Волга» поставила под удар всю обороноспособность города.

Перед Глебом положили лист бумаги, сунули ручку и велели писать заявление по собственному желанию. Слава богу, тут на работе появилась Дуся. Она зашла в кабинет к начальнику, плотно закрыла дверь и не выходила, пока тот вдоволь не наорался визгливым тоненьким фальцетом.

Дуся и открыла Глебу тайное пространство музея, расположенное в его толстенных стенах — провела по узким изгибистым ходам, состоявшим из сплошных подъемов и спусков, по скользким выщербленным ступенькам, которые вели из одной части дворца в другую. При царе ходы эти использовали повара или камердинеры, а иногда и кавалеры с дамами для тайных встреч.

Глеб получал невероятное удовольствие, когда с важным видом, прямо перед носом у посетителей музея, нырял в замаскированную в стене дверь. А какой роскошный вид открывался с крыши Зимнего дворца на холодную реку, Дворцовый мост, шпиль собора Петропавловской крепости со сверкающим ангелом наверху, Ростральные колонны с горящими по праздникам факелами! Крыша была сплошь медной, покрытой зеленой патиной, а на краю ее стояли статуи, которые для устойчивости при ветре подпирали длинные металлические шесты.

Глеб любил забираться на крышу с фотоаппаратом и еще любил бывать здесь за пять минут до двенадцати — сидел на краю крыши и болтал ногами, дожидаясь выстрела пушки на бастионе.

Еще два воспоминания из того времени сохранялись в его памяти — и оба воспоминания о любви.

Они учились в институте на параллельных курсах, и как только столкнулись в коридоре, начали разговаривать подолгу и обо всем, будто знакомы были друг с другом уже давно. Глеба тянуло к ней до невозможности, и Аня тоже встречала его с радостью, которую нельзя было объяснить только хорошим воспитанием или приветливым нравом.

У нее были забавные, слегка вывернутые губки, напоминавшие розовый бутончик, из которого опасно и заманчиво поблескивали белые зубки — такой каприз природы, намекавший тем не менее на страстность ее натуры.

Анюта была совсем небольшого роста, но с высокой, невероятно красивой грудью, приводившей Глеба в такую истому, что он легко бы согласился на отсечение руки, только бы ему позволили прикоснуться к этой красоте.

Однажды они пошли на выставку Пикассо — это была первая такая выставка в Союзе, в музей тогда попасть было невозможно — а Глеб смог это организовать, и очень собой гордился. До работы в Эрмитаже Глеб не интересовался живописью, был абсолютной целиной в художественном смысле, совершенно неиспорченной натурой, и потоки таланта, которые обрушили на него здесь все эти итальянцы, голландцы, испанцы и французы, совершенно поработили его душу.

Глеб провел Аню мимо дяди Августа, которому он небрежно кивнул, и дальше — по запутанным лестничным переходам. Аня шла впереди, и Глеб осторожно любовался ее полными загорелыми ногами, мелькавшими из-под подола шелкового платьица, иногда обнажавшимися так высоко, что у Глеба перехватывало дыханье.