Случилось это в техникуме.

В первые дни учебы Глебу казалось, что ничего не изменилось, все было как в школе, разве что позволялось открыто курить во время перерывов. Глеб хотел научиться пускать дым кольцами, но, чтобы иметь сигареты, нужно было получать стипендию. Стимул оказался настолько мощным, что Глеб впервые всерьез засел за учебу и неожиданно обнаружил, что многое понимает, и думает, и не дурак — словом, ко второму семестру в кармане у него лежала пачка «Душистых» или польского «Спорта», а в заначке всегда оставалась трешка на кино, мороженое и еще на что-нибудь, что позволяли себе только взрослые.

Правда уложить одно дымное кольцо в другое или пропустить через три больших одно маленькое, он так и не смог — видимо, для этого требовался особый талант. Но Глебу скоро стало это совсем не нужно, потому что он поступил в театральную студию при техникуме.

Глеб вообще-то не только никогда не думал про театр, он и не был в нем ни разу. А в студию пошел сначала вместе с другом Серегой, а потом ходил только из-за Натальи Ибрагимовны, Натули, сволочи Наташки — так он криком кричал позже — кричал и ненавидел себя за эту слабость.

Она была поджарой, высокой, с огромной копной черных блестящих волос, с красивой небольшой грудью, которую так славно обтягивали тонкие свитера, с темными глазами, из которых Глеб с трудом выныривал, ощущая во всем теле сладкий озноб.

Глеб, когда поступил в техникум, и так дома появлялся редко, а когда в студии начались генеральные репетиции, он и вовсе переселился в актовый зал, устроив себе лежбище в костюмерке. И вот однажды, только он забрался за дверцы на антресоли, как в темную комнату проскользнули две тени, и Глеб услышал, как дверь закрывают на ключ. За окном висела круглолицая, вся в оспинах кратеров огромная луна, занавесок на окнах отродясь не водилось, поэтому из-за голубоватого света внутри все теряло реальные очертания, превращаясь в декорацию какого-то причудливого спектакля. В зеркалах, висевших на стене напротив окон, тени вдруг отразились, и Глеб, таращась в щелку между дверцами антресоли, почти перестал дышать, потому что он узнал Наталью Ибрагимовну и своего школьного друга Серегу Максимова — зеленоглазого, широкоплечего красавца блондина, игравшего в студии первые роли.

Говорили они очень тихо, и голоса их терялись в пустоте комнаты, но звук поцелуев был слышен явственно.

Глеб понимал, что прятаться нехорошо и ему следует обнаружить себя, но боялся.

В висках у него стучало так, что, казалось, вены вот-вот полопаются, губы были искусаны до крови — значение слов «пытка» и «мука» он прочувствовал во всей полноте.

Двое сдвинулись в сторону от щели, но Глеб успел увидеть в зеркале, как красива Ната без одежды, но потом они опустились на пол, и дальше было слышно только прерывистое дыхание и невозможные, грубые мужицкие ругательства, произносимые Наташей.

Когда они уже одевались, он услышал, что друг его зачем-то сказал Нате, что он, Глеб, влюблен в нее, и похолодел, потому что она, раскуривая сигарету, равнодушно бросила в ответ:

— Достал он меня своими восторженными взглядами. Лезет со своим фотоаппаратом где можно и нельзя.

— Он маленький еще.

— Вот и скажи ему, раз ты у нас большой, — ответила Ната и вдруг прижалась к Сереге и поцеловала. — Если бы он не был твоим другом, я бы давно выставила его за дверь. Ладно! Но актер он дерьмовый.

Серега не просто смолчал, а как-то самодовольно спросил о себе — хороший ли он актер? Ната засмеялась:

— У тебя везде все в порядке. Я понимаю в актерах.

Уходя, они закрыли дверь на замок, оставив ключ в замке с обратной стороны.

Глеб долго плакал, глотая соленые слезы, а потом незаметно уснул. Утром потолкался в закрытую дверь, но шуметь не решился и полез в окно, собираясь спуститься по водосточной трубе. Поскользнулся на карнизе и загремел вниз — слава богу, что летел всего чуть, до балкона третьего этажа, где упал на сложенные в кучу всякие флаги и транспаранты, которые развешивали по зданию к праздникам, так что расшибся не сильно, но спина болела долго.

Когда, отлежавшись, появился в техникуме, спектакль уже сыграли без него, Ната исчезла, словно и не бывало ее никогда в его жизни. К Сереге он больше не ходил. Но жизнь их все равно столкнула. Через тридцать лет.

Глеб Григорьевич неторопливо растопил камин, устроился перед ним на ковре, обложившись со всех сторон диванными подушками, и протянул ноги к огню. Разглядывая языки пламени, он думал, что некоторые персонажи из его жизни достойны аутодафе. Ну уж Ибрагимовна, ведьма, точно этого заслужила — появилась в жизни мальчишки, будто из воздуха соткалась, и все его сердце, словно иголками истыкала, и что обидно — сделала это мимоходом, равнодушно.

Долго наблюдал Глеб Григорьевич, как пламя жадно облизывает лопавшуюся от нестерпимого жара пятнистую бересту и неотступно вгрызается в сухую плоть древесины, превращая ее в косматые искры, табуном летящие в трубу и в светящиеся драгоценным рубиновым цветом угли. Он нащупал в кармане лист со стихами, вытащил его, развернул, пробежал текст еще раз глазами и опустил в огонь. Бумага вспорхнула было куда-то вверх, следом за потоком горячего воздуха, но не долетела, вспыхнула и рассыпалась на лету хлопьями серого пепла.

Вот и нет ничего, кроме строчек в памяти. Исчезнет он, и что останется? Кому оно нужно, его прошлое?

Любить родителей Глеб начал уже после их смерти. Здорово жалел, что сделал всего две или три их фотографии, а вместе и вообще ни разу не снял — выматывался от постоянных ссор дома, от разговоров про деньги, дачу, соседей, от усталости родителей друг от друга и, как ему казалось, неумения жить по-другому. Глеб рос несмелым домашним мальчиком и был не готов уйти из дома в страшную самостоятельную жизнь. Родители считали баловством его актерство и требовали, чтобы он получил профессию, которая будет его кормить, а он и не ссорился с ними — разделил свою жизнь надвое. Днем зубрил всякие термодинамики и сопроматы, сдавал зачеты, чтобы получить важный для семьи диплом, а с вечера и до утра холил свою мечту — ходил в народный театр, учился там правильно двигаться, дышать, плакать, смеяться. На сцене он играл разные маленькие роли, а весной, как только освободился от техникума, тут же помчался в Москву поступать сразу в пять театральных вузов.

Везде срезался на первых показах, и только тогда начал понимать, как он отличается от веселых победителей.

Это стало для него страшным ударом, и с горя, и назло себе он пошел поступать в институт, из которого вышла так презиравшая его Наталья Ибрагимовна.

С высоты своего возраста Глеб Григорьевич считал, что эта часть его жизни совсем не была случайностью, хотя славы об этом институте не ходило никакой, кроме разве того, что когда-то в этом доме, около Летнего сада, квартировало австрийское посольство, которым управлял посол с фамилией как у ящерицы, и у него был племянник, ходок и обалдуй Дантес, застреливший нашего Пушкина.

Но в том году звезды сошлись удивительным образом. Учитель Глеба, невероятный сквернослов, остроумец и выдумщик, собрал вокруг себя выдающуюся по мозгам и характерам компанию людей, которым был нужен диплом, но не было времени, чтобы начинать с нуля, как школяры. Среди многих там был Дима Грозовой по прозвищу Дим — располневший к сорока годам, образованнейший и ленивейший сибарит, готовый сутками спорить по любому поводу, лишь бы не вставать со стула. Тогда он уже был известным актером — играл в Театре комедии. Огненно-рыжий и страхолюдный, с носом, напоминавшим клюв ворона, Леонид Ильич Кац, или Ильич, или Лень — потрясающий знаток женской натуры, способный на спор познакомиться с любой девушкой на Невском и успевший до студенчества снять кучу документальных фильмов. Наташа Острянская — женщина тяжелой судьбы, но легкого нрава — невероятная красавица с фигурой, которая сама по себе была предметом искусства. Игорь Рябинин по прозвищу Лысый, классно подражавший голосу Папанова и обеспечивавший их контрамарками на любой дефицитный спектакль; фарцовщик и библиофил Володька Тарас, Тарасенко, — через него Глеб познакомился с запрещенным самиздатом.