Ничего, скоро буду тебе помогать, Света. Я в долгу не останусь.

Медсестра по моей просьбе позвала врача и помогла мне добраться в предродовую палату. Молодая врач осмотрела меня и сказала, что воды ещё продолжают отходить. Раскрытия почти не было, но она сказала, что это совсем не важно. Всё равно ведь будут кесарить.

Я старалась во всём слушаться нового для меня доктора и держаться мужественно. Схватки наступали примерно каждые десять минут. Если честно, то я уже ощущала значительный дискомфорт.

На очередном осмотре врач уточнила у меня, когда я в последний раз кушала, и сообщила, что она будет меня оперировать. Я вздохнула, потому что была настроена на Петровича. На него уповали все девочки в родильном отделении. Но, что поделать, мне, наверное, надо подстроиться под новые обстоятельства.

– Так, мамочка, не раскисаем, – сделала мне замечание врач строгим голосом. – Слёзы убрать. Так, встаём и на клизму.

Она мне не нравилась. Какая-то безразличная ко всему происходящему и бесчувственная. Я дрожала от страха, но никто не жалел меня. В глубине души я понимала, что никто и не должен этого делать. Тут таких, как я, сотни за месяц проходят, с чего бы ко мне должно быть особое отношение и внимание.

– На кресло! – повторно скомандовала ледяным тоном врач.

К этому времени боли в животе усилились значительно. Я с трудом вскарабкалась на кресло и постаралась продышать схватку. У меня темнело в глазах, но я, как могла, сохраняла спокойствие. Я знала, что наркоз – дело нешуточное. Не стоит ложиться под нож в угнетённом состоянии.

– Ой-ёй-ёй, – она что-то прощупывала у меня внутри, отчего мне было невыносимо больно.

– Тихо! Разожми ноги!

Я то ли спала, то ли находилась в бреду. Но старалась выполнять все команды злобного врача.

– Ой! – от боли меня скрючивало, за что я тут же получала новую порцию недовольства.

– Зачем я только с тобой связалась! Надо было им отказать!

Кому им? И что это за врач? Я раньше её не видела.

Вскоре я заметила, как вокруг кресла столпились люди в белых халатах. Они что-то говорили, кричали и размахивали руками. Помню, что из вены у меня брали кровь для анализов.

– Она не дождётся операции, – услышала я и провалилась в очередной сон после схватки.

Очнулась, когда мне что-то ввели в вену. После чего мне показалось, что теперь схватка одна – сильная и непрекращающаяся.

– Выпала пятка ребёнка. Пусть рожает сама!

– Она не родит. Максимум одного. У всех тазовое предлежание. Потеряет много крови.

– Пусть рожает одного.

– Вы потеряли время. Пусть теперь рожает. Хоть одного!

– Анастасия, вы слышите меня, – кто-то обращался ко мне. – Надо тужиться. Ребёнок уже в родовых путях.

– Я не могу. У меня нет сил.

– У ребёнка тоже нет сил. Тужься!

Мне давили на живот с такой силой, что искры сыпались из глаз.

– Молодец! Тужься! Ещё!

– Ребёнок застрял. Что будем делать?

– Тащить! Кирсанова, тужься! Давай, давай! Вот! Ещё!

Спина и живот очень сильно болели. Меня пугало такое состояние. Но вокруг меня суетилось много врачей, что я снова пыталась задвинуть отрицательные мысли подальше – туда, где они не будут мне и моим малышам мешать выжить.

– Молодец! Ещё!

Я почувствовала сильнейшую боль и отключилась. Когда пришла в себя, то поняла, что меня готовят для перевода в операционную. Я не слышала, как кричал мой ребёнок.

– Где мой ребёнок? Почему он не плачет?

– Успокойтесь, Кирсанова. Вам ещё девочек рожать. Хотя так даже лучше – всё сделают за вас, – услышала я над ухом противный ледяной тон.

Я почувствовала свою вину. Это я плохо тужилась, это я плохо следила за собой. Это я плакала и страдала. Вместо того чтобы помогать своим детям спокойно и счастливо расти в животе.

– Что с ребёнком? Умоляю, ответьте мне, – я с трудом ухватилась за рукав злобной врачихи. – Где он?

Она без эмоций разжала мои пальцы и процедила сквозь зубы:

– Так, где он и должен быть.

Спустя мгновение меня переложили на каталку и вывезли из палаты.

– Настя! – услышала я голос Светы. – Держись, маленькая. Я рядом.

Когда я сфокусировалась, то заметила, что она вытирает слёзы.

В операционной я заставила себя успокоиться. Операцию собирался делать какой-то пожилой доктор. Он подробно рассказал мне, как будет всё происходить. Я, конечно, не всё воспринимала адекватно, но собраться с мыслями смогла. И, наконец, моя боль пропала. Вот совсем. Мне стало так хорошо, что я даже улыбнулась.

Я чувствовала копошение внизу живота. Видела, как улыбается врач. И вдруг крик – такой долгожданный и родной.

– Умница, Настенька! Теперь ещё младшенькую надо родить.

– Она очень слаба, – прошелестел над моей головой чей-то голос.

– Отключай её тогда.

Это последнее, что я слышала перед тем, как очнулась в реанимации. Я лежала и боялась открыть глаза. Прислушивалась, что говорят медсёстры. Я приложила все свои усилия, открыла глаза и спросила то, что меня волновало больше всего:

– Что с моими детьми?

– Всё хорошо, они в детском отделении, – ответила мне молоденькая медсестричка. – Как вы сами себя чувствуете?

– Я – хорошо. Как чувствуют себя дети?

– Хорошо, – как-то уклончиво ответила она.

– Как мой сынок?

– Вам надо поспать. А потом мы пустим к вам тётю.

– Какую тётю? – недоумевала я.

– Светлану Фёдоровну.

– А, понятно, – улыбнулась я. – А что, можно и в реанимацию?

– Она всё равно пройдёт сюда. Даже если мы и запретим.

– Где сынок? – я снова спросила и заплакала.

– Введи ей ещё…

Я снова отключилась, а когда очнулась, у моего изголовья сидела Света.

Глава 41

– Привет, маленькая. Как ты чувствуешь себя? Всё хорошо? А то я сейчас же их вызову обратно. Пусть колют обезболивающее.

Она поднялась, но я успела схватить её за руку.

– Света, не надо. Мне хорошо. Как дети? Ты их видела?

– Ну конечно! – мне снова показалось, что она украдкой вытерла слезы. – Такие невозможные крохи. Как ты, девочка, их только выносила.

– Как мой сынок? – я выдохнула с облегчением, потому что знала, что Света не станет мне врать, и сейчас я узнаю правду.

Я вдруг вспомнила, что когда его достали, он был синим. И пяточки у него были такие худенькие…

– Настенька, – она придвинулась ко мне ближе. – Держись, милая. Теперь тебе надо жить. Ты должна быть сильной, как никогда.

– Света…

Я всё поняла по её глазам.

– Поплачь, милая… И давай, собирайся, пойдём смотреть наших девочек.

– Куда? – гаркнула на нас «ледяная» врачиха, которая внезапно оказалась в палате. – Ей нельзя выходить. И плакать тоже нельзя.

– Вышла вон отсюда. Петрович разрешил ей идти к детям. А ты, мамзель крашенная, уже сделала своё дело. И будешь отвечать за случившееся в родзале.

– У меня протокол. Я всё делала, как написано.

– Не беспокойся, будет и на тебя протокол. Ответишь по закону.

Она выскочила, как ошпаренная, из палаты. Но я лишь сильнее заплакала: моему горю не было никакого утешения.

– Плачь, Настенька. Даю тебе полчаса. И мы едем к девочкам.

– Едем? – переспросила я сквозь слёзы.

– Ну да. На каталке… или коляске. Ты знаешь, какие они? Как ягодки-бусинки.

– Ягодки?

– Ага. Бруснички.

– Бруснички? Света, едем! Кати сюда коляску. Сколько времени прошло?

– Сутки.

– Они без меня сутки, – я снова заплакала. – Света, малыша надо похоронить как положено.

– Само собой разумеется.

– А Петрович пришёл?

– Пришёл. Руки в гипсе, весь перебинтованный. Эх, как всё нелепо…

* * *

Светлана Фёдоровна

Чёртовы дядьки и тётьки. И приспичило им в мой отель приехать. И девка эта нерасторопная, уволю. Уволю без выходного пособия. Даже рука не дрогнет. Эх, Настю никто заменить не может.

Как только мне позвонила санитарка, с которой договаривалась накануне, я сразу же примчалась в больницу. Ведь знала, если что, Настя постесняется меня побеспокоить. Знает, что на работе завал.