— С чего бы?

— Я последовал за незнакомкой в её родной город только для того, чтобы писать музыку.

— А теперь ты переезжаешь в её гостевой домик.

— Возможно, переезжаю.

Я откидываюсь на стену, царапая большим пальцем лак на ногтях.

— Тогда давай больше не будем незнакомцами, — говорю я. — Я не могу иметь незнакомца на заднем дворе.

— Ладно, значит, не незнакомцы.

— Видишь? Легко.

— А кто мы тогда?

— Друзья.

— И я твой парень?

Моё сердце колотится так быстро, что почти душит меня.

— Ч-что?

— Город. То, что ты сказала раньше.

Я морщусь.

— О боже. — Я смотрю на стену — куда угодно, только не на него. — Да. Наверное. Мне так жаль.

— Нет, это я начал в Лос-Анджелесе.

— Но я продолжила.

Он пожимает плечами.

— Это всего на пару месяцев. А потом мы… разберёмся. Ты так и не получила извинений от Бо.

Моё лицо заливается жаром.

— Я… это неважно.

— Для меня важно.

Я сглатываю. Между его бровей очень интенсивная складка. Он абсолютно серьёзен насчёт этих извинений.

Нервная энергия вырывается смехом.

— Так, странный вопрос…

— Давай.

— Гриффин — твоё настоящее имя?

— Да.

— Гриффин Харви?

— Да.

Я притворно морщусь и издаю преувеличенный вдох между зубами.

— Ну, я не могу доверять человеку с двумя именами.

Он думает секунду, затем добавляет:

— Моё второе имя — Патрик.

— Три имени? — дразню я. — О, совершенно ненадёжно. Или, может, два из них нейтрализуют друг друга, так что остаётся одно. — Я прищуриваюсь. — Я ещё не поняла, какой вариант.

Крошечная улыбка цепляется за уголок его рта. Та же застенчивая, что и раньше, которой он поделился с бабулей.

— Можно было и остаться незнакомцами, — говорит он.

— Абсолютно. Я бы доверяла тебе больше, не зная.

— А как твоё полное имя? — спрашивает он.

— Беверли Элис Ларк.

— Красивое, — говорит он. Комплимент слетает с его языка так легко. Я чувствую, как щёки заливаются румянцем, и благодарна за тусклый свет.

— Элис — это имя моей бабули, — говорю я.

— Я помню. Да, оно подходит.

— Подходит? Ты меня не знаешь, мистер Три Имени.

— Вы с ней похожи. Я могу сказать.

Я улыбаюсь. Мне приятно это слышать. Я бы хотела быть похожей на бабулю.

Позади него Ава разражается смехом. Стейк подошёл к окну, прижимаясь носом к стеклу и выгибая спину.

— Она его очаровала, — говорю я. — Он никого не любит, кроме моей мамы.

— У Авы просто такой дар. — Он подхватывает дочь, хотя та извивается. — С кошкой поиграем позже, малышка. Нас ждёт дорога.

Один час.

— Гриффин, это правда долго… тебе стоит подумать о том, чтобы остаться.

Он смотрит, затем пожимает плечами.

— Да. Может быть. Спасибо за предложение.

Я краснею.

— Эй, мы, Ларки, стараемся.

Я выхожу на ветер. Он хлещет по моим щекам, пока мы возвращаемся к главному дому. Холодно, но это хорошо; мне сейчас слишком жарко.

Они останавливаются у его внедорожника.

— Попрощайся с мисс Беверли, Ава.

Её крошечная рука поднимается, и она очень тихо бормочет:

— Пока, Би.

— Пока, Эй. Пока, Джи.

— Я предпочитаю просто Гриффин.

— Гриффин Патрик?

Он фыркает.

— Конечно.

Я улыбаюсь. Это не совсем смех, но я всё равно его принимаю.

Глава 10

Очень осознанный

Гриффин

Я просыпаюсь от того, что Ава плачет у меня на груди. Открыть глаза — всё равно что пробиться сквозь засохший бетон. Моя ладонь лежит в её волосах, застыв на середине поглаживания, будто я уснул, расчёсывая их.

— Тш-ш, тш-ш, — воркую я, притягивая её ближе. Её всхлипы прорезают мои руки, как ножи.

Я пересаживаю нас на диване, но пластиковое игрушечное яблоко врезается мне в бедро. Моя ягодица вдавливается в фальшивый банан. Я перекладываю Аву из руки в руку и швыряю оба фрукта в чехол от гитары через комнату, к остальному пластиковому саду.

Плоский телевизор на стене транслирует старый ситком. Та же серия, под которую я уснул. Мы проспали, наверное, не больше десяти минут.

Я укачиваю Аву на руках, поддерживая голову ладонью и продолжая гладить, шикая. Это успокаивает её, но лишь настолько, чтобы остались лишь грустные всхлипы и шмыганья. Понятия не имею, который час, и часть меня не хочет этого знать. Но солнце начинает вставать, а это значит, что мы пробыли без сна почти всю ночь. Опять.

Я вздыхаю и целую её в лоб.

Мой телефон вибрирует на журнальном столике. Групповой чат высвечивает имена моих коллег. Я разблокирую телефон и вижу кучу пьяных сообщений прошлой ночи. Я фыркаю смехом через нос, но затем моё лицо вытягивается.

Я откладываю телефон. Мои руки напряжены. Челюсть сжата. Ребята шутят о своём возросшем свободном времени, но я вижу, как это давит на них. Они могут подрабатывать у других артистов, но ничего долгосрочного, потому что ждут наш тур в марте. Я поставил их графики на паузу, как и их доходы, и я даже не могу гарантировать новый альбом.

Я перевожу взгляд на гитару в углу, чей чехол сейчас забит пластиковыми фруктами и потрёпанными блокнотами с заброшенными текстами. Гитара неподвижна. Безмолвна. Ждёт.

Мой палец дёргается. Он хочет играть. Творить.

Внезапно я встаю. Я кладу Аву на диван, пока она засыпает. Я беру гитару. Она тяжёлая, но ощущается правильной, лежа на колене, когда я сажусь на стул. Я бренчу, и ноты рождаются, текут, легко… На диване Робин прижимает Аву к груди. Она бросает на меня тот выразительный взгляд — тот самый, каким всегда смотрела во время видеозвонков с Авой. Похоже, звучит неплохо, но не зазнавайся. Я улыбаюсь. Мне нужно написать ребятам. Мне нужно дать им знать, что…

Моё тело дёргается. Глаза распахиваются. Ава снова всхлипывает.

Я уснул. Гитара всё ещё в углу. Робин всё ещё нет.

Я пытаюсь вспомнить те же ноты, но они уплывают так же легко, как пришли. Далёкий сон. Воспоминание.

Я напеваю Аве мелодию — песню, которую мы придумали о мытье рук. Она воркует. Её плач утихает, но я знаю, что это её не усыпит.

Мой телефон вибрирует, и появляется новое сообщение.

Я блокирую телефон.

Если часы над телевизором верны, мне скоро сн ова ехать в гору. Мне нужно писать детские песни для Беверли. Но мои веки не поднимаются до конца, и мысль об извилистых дорогах вызывает тошноту.

Я смотрю на свою бездействующую гитару. На днях, в один миг, я задумался — может, я просто выдохся. Может, мой музыкальный талант иссяк. Но от этой мысли у меня заболел живот, поэтому я написал ещё одну песню о цветах.

По крайней мере, этот навык у меня остался.

Мой телефон снова загорается.

Я вдыхаю и выдыхаю. Я играю с Домом годами. У него семья. Я в ответе за своих коллег, и я уже достаточно водил их за нос. Теперь я в ответе и за Беверли.

Ава ворочается у меня на руках. Господи, одна мысль о том, чтобы везти Аву по этим извилистым дорогам снова… она ненавидит этот путь. Это вряд ли поможет и с её проблемами со сном.