Фрэн вглядывается в стекло, а я косилась на Гриффина. Он уже смотрит на меня — вихрь из красного дерева и кожи. Я отворачиваюсь.

Тревога пробегает по позвоночнику. Я пытаюсь выскользнуть из его руки, но его ладонь прижимает мою ближе. Он удерживает нас на месте, наши руки всё ещё сложены чашечкой, как у детей на площадке, будто мы решили, что мы друзья.

Фрэн указывает на другую витрину в конце коридора.

— О, обязательно посмотри на эту. Мы только что её добавили. Думаю, она тебе понравится. Твой дедушка был особенным человеком.

— О, — выдавливаю я, — да. Спасибо.

Гриффин сжимает мою ладонь крепче.

— Ну, рада была тебя видеть, — говорит Фрэн. — Я пойду. Составление расписания учителей и всё такое.

— Да, — отвечаю я.

Фрэн уходит, но не раньше, чем бросает последний взгляд на наши сцепленные руки.

Когда она уходит, Гриффин ослабляет хватку, и я наконец вынимаю свою руку из его.

Тишина.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Хм? — Я моргаю, выходя из жаркого оцепенения, уже скучая по теплу его руки.

— Тебе неловко?

Мои губы приоткрываются.

— Что?

— Притворяться, что ты встречаешься со мной.

«Неловко» — не то слово, которое я бы использовала. Не тогда, когда я всё ещё думаю о его шершавых пальцах, касающихся моих. Но один взгляд на фото за стеклом напоминает мне, что я стою в том же здании, где мы с Бо много-много раз прятались в театре, чтобы делать много-много вещей, которыми занимаются подростки. И теперь я здесь, держу за руку кого-то другого.

Брови Гриффина хмурятся. Это беспокойство. Не знаю, направлял ли Гриффин когда-либо такой уровень тревоги на меня.

— Нет, — наконец отвечаю я. — Не неловко… я имею в виду, да. Я не знаю, — признаюсь я. — Я просто… я никогда этого не делала. Никогда не имела фальшивого парня.

— Ну, — Гриффин делает шаг ближе. — Держаться за руки — нормально?

— Держаться за руки — нормально, — отвечаю я, и мысли мелькают. Тёплые ладони, грубые пальцы, большие руки.

— Что-то ещё?

— Нет. — Мой нос морщится от моей прямоты. Да, но также… нет? — Не знаю?

— А какие-то жёсткие границы есть? — спрашивает он.

Как по инстинкту, мой взгляд падает на его губы, затем на пол.

— Поцелуи, — выпаливаю я. — Наверное, не… кхм, не стоит этого делать.

Зачем я это сказала?

Гриффин щурится. Огромный коридор теперь кажется слишком тесным. Может, из-за детской куртки на плече Гриффина. Или из-за того, что его мятное дыхание кажется близким, но далёким.

— Я могу согласиться на это, — говорит он, протягивая руку.

— Мы пожмём на этом руки? — спрашиваю я.

— Да.

Итак, без церемоний я снова вкладываю свою ладонь в его. Медленно его большой палец поглаживает тыльную сторону моих костяшек.

— У тебя холодные руки, — замечает он.

Я провожу языком по потрескавшимся губам.

— У меня всегда холодные руки.

— Би!

Мы оба подпрыгиваем от голоса Авы и отпускаем руки друг друга. Ава трогает другую витрину в конце коридора, ту новую, на которую указала Фрэн.

Когда мы подходим к ней, моё сердце падает в живот, затем в пятки, прирастая к месту.

Это витрина, посвящённая Альберту Стерлингу, соавтору «Птиц на районе». За стеклом — старый мерч Берни Бёрда. Рядом с ним — Пенни Пижон, классический персонаж Финча. Затем Гектор Ястреб. Кармен Ворона. Дебра Голубка. Здесь сложены винтажные футболки, фигурки, массивные цифровые часы — всё с изображением команды из пяти птиц.

— Альберт Стерлинг, — читает Гриффин. — Это твой дедушка?

— Да, — выдавливаю я. — Да. Он научил меня всему, что я знаю. Мы репетировали голос Берни всё моё детство. Это был первый персонаж, которого я выучила. Я хотела быть как он.

Кажется, я вижу, как губы Гриффина дёргаются в улыбку, но за густой бородой трудно разобрать.

— Вы, наверное, много времени проводили вместе.

— Иногда. Да. Он много времени проводил в Калифорнии на съёмках, поэтому возвращался на время, потом уезжал на месяцы. Бабуля иногда ездила с ним, но… я думаю, это больше всех затронуло мою маму, честно.

— Она никогда не занималась куклами?

— Боже, нет. — Я издаю насмешливый смех. — Нет. Не занималась. Однажды она сказала мне, что это ненормально — когда отец так много отсутствует.

— Ей не нравилось, что его карьера держала его вдали от дома?

— Может быть. — Я выдыхаю и склоняю голову набок. — Ну, в этом городе мало чего есть, но есть создатель «Птиц на районе». — Я закусываю нижнюю губу и пожимаю плечами. — Или был.

— Есть, — поправляет меня Гриффин.

— Есть?

— У них есть ты. И ты снова делаешь это шоу.

— О. Да. Наверное.

— Мы его вернём, — говорит он. — Ты вернёшь.

Мне хочется снова взять его за руку. Он был прав. Мои слишком холодные.

Глядя на витрину, всё это кажется таким пугающим. Таким ошеломляющим.

Что я буду делать, если «Птицы» провалятся? Кем я буду без всего этого?

Всё в порядке.

Мне просто нужно больше работать.

Вот и всё.

Я смотрю, как глаза Гриффина скользят по витрине, рассматривая каждую птицу, щурясь на газетную статью о шоу. Там есть фото моего дедушки и Финча с Берни Бёрдом между ними. Заголовок гласит: «Волшебные руки, создавшие нас».

Гриффин фыркает. Мой взгляд сужается.

Бьюсь об заклад, он считает всё это глупостью. Но я так не считаю.

Я прячу холодные руки в карманы, чтобы согреть их.

Глава 12

Кожа, зима и мята

Беверли

Я вздрагиваю, просыпаясь в постели, и бумаги разлетаются из-под меня.

Мне показалось, я слышала плач.

Но затем я понимаю, что это могла быть я. Во сне, очевидно. Кажется.

Я провожу ладонью по щеке и стону.

Увидев тот мемориал моему дедушке и «Птицам на районе», должно быть, что-то задело в моём мозгу. Не то чтобы я психолог или экстрасенс, или кто там ещё, но мне приснилось, что я не могу найти голос для Берни Бёрда. Мне снова было шесть, и дедушка был там, сидел напротив меня и улыбался той мягкой улыбкой, которая говорила, что я слишком строга к себе. У него всегда был такой дар.

Когда солнце поднимается над линией деревьев, я звоню Финчу.

— Забавный сон, да? — говорю я. — Как думаешь, я схожу с ума или…?

Он молчит, затем спрашивает:

— Когда ты в последний раз спала? По-настоящему спала, полноценную ночь?

Я отпиваю кофе.

— Ну, мне приснился сон, так что…

Финч не отвечает, поэтому я делаю ещё один громкий, хлюпающий глоток кофе, чтобы разрядить обстановку. Это не вызывает даже намёка на смех. Тяжёлая аудитория.

— В общем, — продолжаю я, — э-э, слушай, не мог бы ты дать мне номер Полы? Я хочу спросить, не завалялись ли у неё ещё какие-нибудь исследования по развитию.

Финч говорит с каменным лицом:

— Бьюсь об заклад, там написано: «Сон важен для детей».

— Пф. Это… я имею в виду, да, наверное, но это не суть.

В течение звонка Финч несколько раз пытается вернуть разговор к моему недосыпу, но я продолжаю говорить:

— Тот номер? У тебя есть номер Полы?

В конце концов он сдаётся.

Теперь, за ужином, ожидая ответа от нашего бывшего координатора по развитию детей, я едва могу держать вилку. Я моргаю сквозь видения кукурузного хлеба и чили, перемежающиеся строками сценария и Берни Бёрдом.

— Бевви? — бабуля подталкивает меня локтем.

Я встряхиваю головой и перефокусируюсь.

За обеденным столом все набрасываются на Грега, который настоял на том, чтобы сегодня экспериментировать с десертом. Все, кроме Гриффина, который смотрит на меня через стол. Он сжимает челюсть, его кадык дёргается, когда он сглатывает.

Бабуля снова подталкивает меня, заставляя оторвать взгляд от него и его очень симметричного лица.

— Ты сгорбилась, как горгулья, — шепчет бабуля.

— Правда?