Это было трудно принять так, сразу – они ожидали других порядков. А теперь начиналась совсем новая жизнь, и семьёй для каждого становились товарищи и учителя.

В шесть утра они поднимались и шли на общую молитву в зал. Молитву читали по очереди вслух, после чего отправлялись в классы. В семь утра уже начинались занятия. В девять завтракали и до десяти гуляли. До девяти часов вечера уроки чередовались с прогулками и перерывами на трапезу. В десять вечера читали вечернюю молитву и расходились по комнатам – совсем маленьким комнатам, где у каждого лицеиста только кровать, комод, конторка да ночной столик. И как же было отрадно, что Александру Пушкину досталась 14-я комната, а Пущину Ивану – комната № 13. Комната Пушкина оказалась последней – дальше соседей не было. И когда все укладывались спать, Пушкин и Пущин тихонько переговаривались через тонкую стенку, поверяя друг другу тайные помыслы и тревоги дня. Выяснилось, что Пушкин был не только подвижным малым, но ещё и не в меру раздражительным и вспыльчивым. Так что Пущину выпала роль утешителя и доброхота.

В ту пору тишина в лицее стояла полная. Только дежурный в коридоре мерно чеканил шаг. Но если бы дежурный задержался на секунду и прислушался, то вполне мог бы разобрать слова, едва доносившиеся из тринадцатой комнаты:

– Да не обращай ты внимания… Это ровным счётом ничего не значит. Ты преувеличиваешь. Не придавай ты такого значения пустякам.

Программа занятий в лицее оказалась очень обширной, но не очень продуманной. И сам Пушкин впоследствии жаловался на пробелы в своём образовании. Но в то же время только в лицее, единственном из всех учебных заведений того времени, к учащимся не применялись телесные наказания, а к личности ученика относились с уважением и вниманием.

Только в лицее поощрялся дух товарищества, а к раболепию и пресмыкательству, к унижению человеческого достоинства и высокомерию воспитывали отвращение. Конечно, никто не станет утверждать, что в других учебных заведениях воспитывали раболепие. Но в лицее к этому было особое отношение. Во многом наставники подавали воспитанникам пример своим поведением, своими манерами, своими суждениями. А личный пример, как известно, стоит дороже тысячи слов.

На втором году обучения случилось нечто такое, что едва не разрушило лицейский мир. Началась война с наполеоновской Францией. Никто в лицее не остался к этому равнодушным. Но что могли сделать подростки? Как-то утром, по заведённому порядку, лицеисты пили чай в девять часов. До десяти им полагалась прогулка, а после начинались занятия. В тот день Пущин вдруг пропал куда-то и чаю не пил. Александр, обдумывая, где бы мог задержаться его приятель, уже направлялся гулять, как вдруг Пущин появился и зашептал:

– Скорее! Идут.

– Где ты был? И кто идёт? Куда?

– Гренадеры.

Всё было понятно без объяснений, и они, не сговариваясь, бросились на улицу. Мимо лицея действительно проходили те, кто направлялся навстречу супостату – на защиту Отечества. Подходили и другие лицеисты, смотрели на уходивших воевать.

– Да воскреснет Бог и расточатся врази Его… – начал вдруг Пущин.

Другие подхватили:

– …и да бежат от лица Его ненавидящие Его…

Они читали хором, и так проникновенно, так сердечно звучали эти слова, что у многих показались на глазах слёзы. Усатые гренадеры то и дело останавливались перед этими мальчишками и с самым серьёзным видом благословляли их размашистым крестом. Благословляли тех, кто мечтал сделать хоть что-то для пользы Отечества, но не мог предпринять ничего другого, как только проводить ратников на бой сердечной молитвой.

С тех пор это повторялось не раз, это стало почти традицией. Мимо здания лицея проходили гвардейские полки и отряды ополченцев. И лицеисты, не в силах усидеть на месте, выбегали на улицу проводить воинов общей молитвой о даровании победы в сражении.

По воскресеньям, когда родные приезжали навещать учеников, кто-нибудь обязательно привозил реляции[3], и лицеисты жадно слушали сводки о ходе боёв, о потерях и успехах российского воинства. Каждый день в свободное время они собирались в газетной комнате и наперебой читали всё, что только можно было, и спорили в попытках понять происходящее. Приходили профессора и разъясняли то, что было недоступно их пониманию.

Когда же явилась весть о пожаре в Москве, всех охватило уныние. Опасаясь, что Наполеон двинется на столицу – тогда это был Санкт-Петербург, – власти даже хотели эвакуировать воспитанников, а лицей перевести в другие края. Но, ко всеобщей радости, в годовщину образования лицея – 19 октября – французы покинули Москву. Уныние сменилось всеобщим ликованием.

Надо признать, что Александр Пушкин не был примерным учеником. К тому же и характер у него оказался непростым. А уж репутация!.. Он слыл шалуном и вольнодумцем. Все знали, что он увлекался Вольтером и Барковым. Да и сам порой озоровал в стихах, насмехаясь, бывало, над преподавателями. Учитель рисования и гувернёр лицея Сергей Гаврилович Чириков отмечал:

– Александр Пушкин? Легкомыслен, ветрен, неопрятен, нерадив, впрочем, добродушен, усерден, учтив, имеет особенную страсть к поэзии.

Ему вторил и профессор нравственных наук Александр Петрович Куницын, признававший одарённость мальчика, но при этом оценивавший его беспристрастно.

– Пушкин весьма понятлив, замысловат и остроумен, – уверял он, – но крайне неприлежен. Он способен только к таким предметам, которые требуют малого напряжения, а потому успехи его очень невелики…

Поэтический дар его уже тогда был признан и товарищами, и преподавателями. Как-то профессор математики Яков Иванович Карцов вызвал Пушкина к доске решить уравнение. Александр долго топтался возле доски и писал что-то, не имеющее отношения к делу. Наконец Яков Иванович спросил:

– Ну что же, Пушкин, решили вы уравнение или нет? Чему у вас икс равняется?

– Нулю, – подумав немного и заулыбавшись, отвечал сконфуженный Александр.

– Понятно! – неприметно улыбнулся Яков Иванович. – У вас, Пушкин, в моём классе всё кончается нулём. Садитесь на своё место и пишите уж лучше стихи.

К слову сказать, Яков Иванович очень любил эпиграммы Александра Пушкина, но только в том случае, если они были направлены на других преподавателей, а не на самого Якова Ивановича.

Когда же в 1815 году на переводном экзамене Пушкин прочитал своё стихотворение «Воспоминания в Царском Селе», приглашённый Гавриил Романович Державин, человек уже не молодой, откровенно дремавший до выступления Пушкина, вдруг оживился и даже воспрял. «О, громкий век военных споров, / Свидетель славы россиян!..» – звучал в полной тишине голос юного поэта.

– Я не умер! – воскликнул старый поэт дрожащим голосом, едва Пушкин кончил читать. – Вот кто заменит меня!

Пришедший в восторг Державин пожелал обнять юного поэта. Но смущённый Пушкин убежал, так что даже найти его не смогли.

– Куда же ты пропал? – спрашивал друга Пущин. – Мы искали тебя повсюду. Державин был в восхищении; он тебя требовал, хотел обнять…

– Я не в силах тебе описать состояния души моей, – горячо шептал ему Пушкин, – когда дошёл я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом. Не помню, как я кончил своё чтение, не помню, когда убежал.