– …Был у Бовы дядька Симбалда, пришёл он на конюшню и нашёл Бову под яслями, заплакал и говорит: «Государь мой, храбрый витязь Бова-королевич! Матушка твоя злодейка, прекрасная королевна Милитриса. С королём Додоном извела она государя моего, а твоего батюшку, доброго и славного короля Видона. А ты мал ещё и замстить покуда не можешь за смерть отца своего. Побежим, государь, во град Сумин, тот град крепок вельми».
Стрекотал где-то сверчок, тёплый ветер шевелил кисею на окнах, старые липы перешёптывались в саду, трепыхался огонёк в глиняном ночнике и освещал морщинистое лицо Арины, её белый чепец. Сашины веки тяжелели, и вот уже Бова-королевич кланялся ему со словами «…и ты ныне возрадуйся», и нянин голос долетал откуда-то издалека:
– …Мирен сон и безмятежен даруй им, Господи…
Ах, если бы можно было остаться в Захарове! Но на зиму приходилось возвращаться в Москву, потому что начинались занятия, приходили учителя. И только с весны до осени дети Пушкиных на протяжении нескольких лет жили в бабушкином имении. Захарово стало по-настоящему любимым домом, куда хотелось возвращаться и откуда не хотелось уезжать. Даже повзрослев немного, Саша всей душой стремился под захаровские липы. И хотя, год за годом, от прежних игр он отошёл, да и брат Николенька, с которым они резвились когда-то в бабушкином имении, умер от простуды, его привязанность к тем местам оставалась неизменной. Мало-помалу с деревенскими ребятами общаться становилось всё сложнее – ведь они работали наравне со взрослыми; к тому же чем дальше – тем меньше было общих интересов у любившего книги барчука и неграмотных крестьянских детей. Вместо бурного веселья и засыпания под нянюшкины сказки Саша всё чаще засиживался с книгой. Его кудрявую головку видели в беседке, где он наблюдал закат, встречал сумерки, дожидался появления звёзд, слушал, как пастух щёлкает бичом, отправляясь в ночное. А когда ночь опускалась на землю, мальчик внимал пению соловья и цикад. Иногда приходила бабушка Мария Алексеевна, садилась рядом и обнимала его за плечи. И тогда они вдвоём молча сидели, прислушиваясь к звукам ночи и вдыхая волнующие летние запахи.
А если выдавались дождливые, ненастные дни, все оставались дома. В столовой зажигали камин, дети располагались вокруг бабушки, устраивавшейся с вязанием в своём любимом кресле, и слушали рассказы о русской старине; о Борисе Годунове, чьей вотчиной было ближайшее к Захарову село Вязёмы; о Петре Великом, не раз бывавшем в Вязёмах у князя Бориса Алексеевича Голицына, которому и пожаловал село; о предках – Пушкиных и Ганнибалах.
– А что, бабушка, – спросил как-то Саша, – бывал ли Абрам Петрович здесь у нас – в Вязёмах?
– Как не бывать! – откликнулась Мария Алексеевна. – Уж наверняка бывал. Вот царь Пётр наезжал к Борису-то Алексеевичу и арапа своего – прадеда вашего – с собой брал. Известное дело: куда царь, туда и арап его.
Саша, забиравшийся с ногами в кресло поглубже, ловил каждое бабушкино слово. История увлекала его не меньше литературы. В воображении вставал перед ним деревянный годуновский дворец и каменный храм о пяти верхах, чей благовест плыл над округой. А вот и царь Пётр Алексеевич широким шагом поднимается по ступеням голицынского с башенкой дворца, и следом, не отставая от царя, – юный Абрам. Вязёмы – со старинным двухъярусным храмом, со звонницей годуновской, с остатками земляного вала, видевшие Смутное время, встречавшие великого преобразователя страны, – стали для Саши средоточием русской истории, словно именно отсюда вышла сама Россия.
* * *
Родительский дом так и не сделался родным. После Захарова домом стал лицей. Наступило время, когда Сергей Львович озаботился будущим старшего сына. А тут как раз – дело было в 1810 году – по Москве прошёл слух, будто в Царском Селе близ Петербурга открывается лицей – учебное заведение совершенно нового типа. Лицеистов будут готовить к государственной службе – например, дипломатической или военной. Разумеется, учиться в то время принимали только дворянских детей. Да и то не всех подряд. Пушкинский род был из древних, так что с этой стороны осложнений не предвиделось. Оставалось только определиться, кто отвезёт Александра в Петербург и договорится о зачислении. Сначала никто не знал: что это такое – «лицей». Но когда стали поговаривать, будто в лицее будут воспитываться младшие братья императора Александра I – Николай и Михаил, все вопросы исчезли сами собой. Ещё бы! Не каждому выпадает честь учиться в одном классе с великими князьями. Узнав об этом, Сергей Львович Пушкин, уже задававшийся вопросом – где и как дать образование старшему сыну? – решил во что бы то ни стало определить Александра в новое учебное заведение. Дядя Василий Львович взялся отвезти племянника в Петербург. И в 1811 году Александр с дядюшкой покинули Москву, отправившись на встречу с новым, незнакомым и даже немного таинственным лицеем.
Слух насчёт братьев императора не был ошибочным или ложным. Замысливший лицей Михаил Михайлович Сперанский – реформатор, один из передовых людей того времени, работавший над планами преобразования России, – не сомневался, что воспитание великих князей в кругу сверстников, а не во дворце, должно было бы оказать благотворное влияние на характеры Николая и Михаила, внушить им мысль, что царская власть подразумевает заботу о подданных, а не самодурство и произвол. Мысль казалась интересной и по тем временам даже новой. Однако не всем планам суждено было сбыться. Лицей действительно был создан, но великие князья так и не стали его воспитанниками. Зато в лицей в год его открытия приняли Александра Пушкина.
Ещё перед вступительным экзаменом, когда поступающие впервые собрались во флигеле Екатерининского дворца в Царском Селе, Пушкин сошёлся с Иваном Пущиным. С тех самых пор и завязалась их дружба. Занятия пока не начались, а уж они почти не расставались. Пущин являлся на Мойку[2], где Александр квартировал с дядей, едва ли не каждый день. Ходили гулять в Летний сад, Василий Львович катал их, бывало, на ялике по Большой Невке к Крестовскому острову. Новый друг стал предметом восхищения и удивления Пущина. Во-первых, он говорил по-французски как настоящий француз. Во-вторых, читал такие книги, о которых Пущин и не слыхивал. В-третьих, помнил всё, о чём читал. И наконец, в-четвёртых, был настоящим мастером прыгать через стулья, играть в мяч, бегать без устали. Пущин никак не мог уяснить, как сочетается в одном человеке почти недетская увлечённость книгой со склонностью беситься до неистовства. Но это было так здорово и весело, что он обожал Александра и нисколько не смущался его чудачествами.
И вот наконец начался первый учебный год. Настало 19 октября – день открытия лицея. Сначала в придворной церкви служили молебен с водосвятием. Потом все направились в лицей, где каждую комнату и каждого студента окропили святой водой. Потом начались выступления, и тут студенты, правду сказать, немного заскучали. Несмотря даже на то, что на открытие лицея прибыла вся царская семья. Когда выступления закончились, царь выразил желание показать лицей матушке и жене. Студенты занервничали, потому что решили, что им надо всюду ходить за императором, как это делали преподаватели и министры. Но, к счастью, студентов препроводили в столовую и усадили за суп с пирожками. Что им понравилось намного больше профессорских докладов.
Прошло несколько дней. Зима в тот год выдалась ранней, и к тому времени уже лежал снег. Белел Лицейский садик, и величественный Екатерининский парк с его дорожками, беседками и статуями, казалось, уснул под белым снежным покрывалом. Как-то вечером, когда занятия закончились и лицеисты пили в столовой чай, вошёл Василий Фёдорович Малиновский – директор лицея – и объявил, что получено новое предписание от министра просвещения. Все насторожились.
– Итак… – голос у директора был слаб, и требовалось совершенное безмолвие, чтобы разобрать каждое слово, – итак, отныне выезжать из лицея учащимся возбраняется. Родные смогут навещать вас по выходным и праздникам. Вы же на протяжении всего курса будете проживать здесь…
