Сейчас, в этот мартовский вечер, я была уже не той маленькой девочкой с большим сердцем, а взрослым человеком, отрастившим толстую броню за годы жизни и минуты опыта. Все свои «взрослые» годы я берегла себя от непонимания окружающих, от душевных переживаний, окружая себя идеальной учебой, карьерой, браком. В моем мире больше не было места слабым, не потому что я боялась заразиться от них неудачей, а потому, что подозревала, что они пробьют мою броню и мне придется вспомнить те детские переживания. Я ни разу не посещала детские дома в качестве волонтера или спонсора. Максимум из того, что я делала для них на тот момент, это переводила деньги нуждающимся и паковала подарки в детские деревни SOS[2]. Мне было страшно представить, что я захожу в детский дом с мешком новых носок и ботинок и общаюсь с «общественными» детьми. А этим ребятам не нужны ни носки, ни ботинки, они хотят, чтобы у них была мама, и подсознательно надеются, что именно я могу ею стать. А я не оправдываю их надежд, играю, встаю, одеваюсь и ухожу. В спину мне летят взгляды, полные упреков и угасающей надежды. И все. Моя броня спадает, боль этих детей пробирается внутрь меня. Образ сильного человека из мегаполиса рушится, а я, вспоминая свои детские страхи, сползаю по ограде и умываюсь слезами.

Поэтому мне совсем не понравился поступок моего супруга. А его попадание в цель понравилось еще меньше. Происходящее в тот момент я воспринимала как способ пробить мою защиту, выдавливая из меня жалость. В моих глазах это была игра на материнских инстинктах, опасная для душевного равновесия. Конечно, муж и не думал об этом, но мое естество резко воспротивилось. Я задала ему один вопрос: «Ты хочешь взять в семью эту девочку?» Расчет был прост – перекинуть мяч со своего поля на его, пусть ему будет некомфортно, а не мне. Ранее мы не поднимали тему усыновления в семье, и я не могла подумать, что мой супруг размышляет об этом. Но он у меня мужик простой. Ответ был краток: «Можно взять».

И в этот момент внутри меня мир перевернулся. Если банально, то гнев я сменила на милость. Если готов он, то почему не готова я, зачем я так агрессивно реагирую на его предложение? Откуда это отторжение?

Мой муж хочет детей, берет на себя ответственность за наши жизни, верит в меня и мою внутреннюю силу, готов принять чужого ребенка и растить как родного. Так почему я не готова его поддержать? Из-за страха за свою нежную душу?

В голове за пару минут пронеслось много мыслей. О том, что трое детей – это не двое, что я стану еще более привязана к дому, о мнении моих родителей, соседей и друзей. Смогу ли я полюбить чужого ребенка и не превращусь ли в злую мачеху?

Где-то внутри себя я понимала, что беру очень тяжелую ношу, но ведь у меня крепкая броня, значит, я защищена. Я – взрослый человек. А где-то там, далеко-далеко сидит беспомощный ребенок.

В спальню вошел муж. Я знала, что должна что-то ему ответить. Выдохнула, решила, что многодетность еще никого не убивала, и сказала, что тоже не против того, чтобы принять ребенка в семью. На этом разговор был окончен, два копчика коснулись друг друга, и мы уснули.

Так в нашу семью пришло решение стать немного больше, чем родители, и научиться любить чужих детей. Хотя в тот момент я еще не знала, что, оказывается, любить чужих детей несколько сложнее, чем своих.

После той роковой ночи у нас наступила радиотишина. Мы больше не обсуждали тему усыновления. Мы начали действовать. Колесо судьбы уже было запущено и толкало нас в спину. Прошел утренник в саду моего старшего сына, младший в это время сидел с дедушкой дома, и я была абсолютно свободна. Из любопытства я решила посмотреть в интернете, где находятся наши местные органы опеки. И была очень удивлена, что до них нужно идти ровно пять минут. Что такое пять минут в пути? Для столицы, задохнувшейся в часовых пробках, это ничто. И ноги сами повели меня по мокрому весеннему асфальту. Вокруг таял снег, но солнце еще не выглянуло. Запах луж и скорого тепла тревожил и радовал. Природа пока только готовила нас к новой жизни, а мы уже меняли ее по воле судьбы.

В «опеке» меня встретила приятная женщина, попросила паспорт, дала заявление о том, что я хочу принять в семью ребенка, и выдала список документов, требуемых от кандидатов в усыновители/опекуны. Весь разговор занял 10–15 минут, и я спокойно пошла домой изучать перечень документов (см. Приложение 1 и 2).

После переговоров с супругом мы склонились к тому, что на данном этапе нам больше всего импонирует усыновление (удочерение). Впоследствии наша позиция изменилась, но обо всем по порядку.

В тот же день я зашла на сайт «Усыновите.ру» и записала нас с мужем в школу приемных родителей. Мы относимся к тому сорту людей, которые быстро принимают решения и жаждут их скорейшего исполнения. Поэтому мы выбрали экспресс-курс длиною в две недели вместо обычных 1–2 месяцев.

Меня возмущал сам факт обязательного прохождения школы приемных родителей! Что они мне могут рассказать нового? Я, опытная мама двоих детей, читаю умные/модные книги по детской психологии и воспитанию, посещаю вебинары и мастер-классы, практикую «активное слушание», вожу детей на развивающие занятия, дома мы вместе месим тесто и лепим пирожки, и делаем каждый вечер папе поделку. Я знаю, как надо воспитывать и развивать детей, знаю, как с ними можно договориться. Зачем мне терять время? И только на самом курсе я осознала, насколько бесценную информацию получаю, и искренне пожалела, что взяла интенсивный курс. 1–2 месяца – оптимальное время для усвоения такого объема информации. Хотя позже, общаясь с другими приемными семьями, я поняла, что наша школа – это скорее счастливое исключение, далеко не везде предоставляют информацию настолько полно и откровенно. За что я им благодарна.

На первой лекции в школе приемных родителей нас ошарашили списком самых распространенных заболеваний среди детей-сирот. Признаюсь, я не могла и подумать, что дети могут быть настолько больны. Точнее, так хорошо обследованы. В нашей группе была акушерка из одного московского родильного дома, она и поделилась с нами интересными наблюдениями, с которыми я сейчас вас познакомлю.

Когда ребенок рождается, его сразу осматривает неонатолог[3], описывает его состояние, ставит баллы по шкале Апгар [4]. И вроде бы все отлично, ребенок здоров, но внезапно молодая мать пишет отказ и покидает родильный дом. После этого новорожденного осматривают повторно для передачи в детское учреждение, и показатели здоровья резко падают, появляются «диагнозы под вопросом». То есть ребенок был здоровым до тех пор, пока не стал государственным. Я не буду перечислять возможные диагнозы потому, что каждый конкретный случай надо рассматривать отдельно, а у меня нет медицинского образования и, следовательно, права оценивать те или иные заболевания.

Но ответить на вопрос «Зачем потенциально здоровому ребенку "прилепили" пару диагнозов?» я могу. В нашей стране нет детских домов для здоровых детей. Ни одного. Откройте список учреждений для детей-сирот вашего региона, и вы увидите, что их названия включают в себя слово «коррекционный» (для детей с тяжелыми нарушениями слуха и речи, с заболеваниями центральной нервной системы, с нарушением интеллекта, умственно отсталых, для детей ВИЧ-инфицированных родителей и т. д.). Нигде вы не найдете детского дома для здоровых детей. Соответственно, чтобы определить ребенка в коррекционный детский дом (а определить его в любом случае нужно), необходимо поставить ребенку диагноз, пусть и под вопросом. Но все вышесказанное относится больше к новорожденным «отказникам»[5].