Различие между свиньей и человеком представляло проблему для Милля, поборника утилитаризма, который утверждает, что конечной целью человеческой жизни, ее summum bonum (высшим благом), должно быть наибольшее счастье для наибольшего числа людей, и в принципе не может возражать, если всё человечество будет счастливо, по-свински бултыхаясь в грязи. Но для Аристотеля или Сократа это не проблема: глупое валяние в грязи в неуместном самодовольстве – это предательство своего человеческого предназначения, а следовательно, зло. Глупость – зло, которое мы можем и должны преодолеть.

Но зачем вообще об этом беспокоиться? Кому хочется знать, что он глуп? Если неведение – блаженство, разве глупость, которая подразумевает неведение о собственном неведении, не блаженство в квадрате? Осознание своего свинского погружения в недостойные удовольствия – это хорошо, потому что, только зная о своей глупости, можно стать менее глупым. Но это парадоксально: если ты глуп, как перестать быть глупым? Разве сама глупость не препятствует осуществлению столь желанного изменения образа жизни? Запомните эту мысль.

Сократ стремился разозлить тех, кто преисполнен раздутых иллюзий относительно своей мудрости. И не только конкретных людей: Сократ, как он сказал судьям, обращался с людьми, словно с лошадью, «большой и благородной, но обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли»[53]. Он видел себя человеком, «который, смешно сказать, приставлен к городу, как овод к лошади»[54], а Афины – вялым конем, ставшим не просто невежественным, но и глупым. Более того, его задачей было положить конец этому древнему царству глупости. Словно овод, он «целый день, не переставая, всюду садится и каждого из вас будит, уговаривает, упрекает, – так говорил Сократ судьям и, соответственно, всему афинскому народу. – Другого такого вам нелегко будет найти, о мужи, а меня вы можете сохранить, если вы мне поверите»[55]. Решение судей признать его виновным продемонстрировало то, что Сократ, будучи мудрым, подозревал, а именно их глупость. Приговорив его к смертной казни, они проголосовали за то, чтобы продолжать действовать, не считаясь с его мудростью.

Подобно Джейд Гуди, Сократ гордо демонстрировал свое невежество. Незадолго до вынесения смертного приговора он сказал судьям: «Что же меня касается, о мужи, то, пожалуй, я и тут отличаюсь от большинства людей только одним: если я кому-нибудь и кажусь мудрее других, то разве только тем, что, недостаточно зная об Аиде, так и думаю, что не знаю»[56]. Обратите внимание, что здесь Сократ не говорит, что ничего не знает. Вместо этого он говорит, что знает «недостаточно». Главное не в том, что он желает восславить невежество, а в том, что он хочет разоблачить тех, кто притворяется, будто знает то, чего на самом деле не знает. Враг знания, по мнению Сократа (и Платона), – не невежество. Не знать – не стыдно. Тот, кто не знает и осознаёт свое невежество, может что-то сделать с этим недостатком знаний, начать учиться, познавать мир и совершенствоваться.

Это может показаться разочаровывающим, особенно тем, кто ищет истину. В конце концов, стремление к мудрости и знанию в идеале должно приводить не только к осознанию потенциально пугающей степени собственного невежества и/или глупости. Но Сократ, во всей своей привлекательной скромности, понимал, что мудрость состоит не в обладании истиной, а в неустанном стремлении к ней. Это стремление – трудное и вряд ли успешное дело, подобное поиску черной кошки в темной комнате. Можно не поймать свою добычу, но само стремление к ней – средство, с помощью которого преодолевают невежество и ведут доблестную битву с демоном глупости. В некотором смысле эта битва – сократовская трактовка аксиом, начертанных на стенах храма Аполлона: не просто познай самого себя, но и познай свои недостатки, чтобы лучше их преодолеть. Другая максима, «Ничего сверх меры», тоже уместна: мы можем мечтать о поиске истины, но было бы излишним ожидать, что эту изменчивую добычу можно поймать. Впрочем, такое стремление кажется абсурдным: Сократ, если он мудр, был бы глупцом, преследуя то, что нельзя или, по крайней мере, вряд ли можно поймать. Но это не так: мудрость состоит прежде всего в том, чтобы избавиться от горделивой привязанности к невежеству или, что в меньшей степени представляется нравственным прегрешением, от невежества относительно того, насколько невежественен человек. Носить невежество как знак отличия более позорно, чем не знать о своем невежестве и, следовательно, быть неспособным носить такой знак.

Что для Сократа означает глупость? Два греческих термина здесь ключевые: agnoia и amathia. Agnoia означает «незнание», невежество, а amathia принимает несколько форм, но, по сути, означает «неспособность учиться». Хуже, чем amathia, то есть неспособность учиться, оказывается нежелание учиться. Это самая позорная из форм глупости, и именно ее Сократ хочет обличить.

Это раскрывается в знаменитом приписываемом Платону диалоге «Алкивиад I», в котором Сократ беседует с бывшим сердечным другом Алкивиадом. Это совершенно блистательный диалог, сталкивающий две противоположности: стареющего, некрасивого, мудрого отвергнутого друга и великолепного, амбициозного 19-летнего афинянина. Первый советует второму преодолеть самообман, который приводит многих самодовольных идиотов в политику, прежде чем они обретут необходимые навыки, смирение или проницательность.

Это важнейший текст для последующих мыслителей, изучающих глупость в частности и философию в целом. Для французского философа-постмодерниста Мишеля Фуко «Алкивиад I» стал основополагающим документом новой философии, в которой, следуя призыву Дельфийского оракула «Познай самого себя», мы учимся заботиться о себе. Для немецкого философа Фридриха Ницше он олицетворяет собой Сократа, этого «мистагога науки», как «одну из поворотных точек и осей так называемой всемирной истории»[57]. Сократ соблазнил не только Алкивиада, но и всех нас на то, чтобы поддаться его личной глупости, а именно навязчивому стремлению к истине посредством рационального исследования.

Тем, кому трудно представить встречу этих двух во всем различных древних греков, может быть интересно обратиться к картине Франсуа-Андре Венсана «Алкивиад, которого учит Сократ» (1776)[58]. На ней Алкивиад в великолепном шлеме с перьями и откровенно неуместной розовой мантии, закрепленной на плече поверх столь же великолепного нагрудника из золота с патиной, слушает, как суровый старый мудрец в унылом одеянии пытается направить его на путь истинный. Видно, что нарциссичный щеголь Алкивиад глуп – и не только потому, что он, по глупости своей, не может или не хочет понять, что розовое сто´ит надевать на поле боя лишь тогда, когда хочешь стать мишенью для лучников.

Диалог оказывается настолько захватывающим не в последнюю очередь потому, что в нем представлены два приема, характерные для сократовского метода, каждый из которых можно рассматривать как форму перекрестного допроса. В результате собеседник учителя понимает, что не осознавал своего невежества и не знает казавшееся ему известным. Сократ называет себя акушеркой, поскольку рассматривает свою роль в этих диалогах как помощь собеседникам в развитии их разума. Первый прием, elenchus, – это способ достижения истины через последовательность вопросов и ответов, служащий для опровержения аргумента собеседника или подрыва его риторической позиции. В этом диалоге, например, Алкивиад утверждает: «Ведь справедливое и полезное, как я полагаю, – это не одно и то же: скольким людям, чинившим величайшую несправедливость, это принесло выгоду, в то время как другим, хоть и вершившим справедливые дела, по-моему, не повезло»[59]. Здесь elenchus заключается в том, что Сократ ставит под сомнение утверждение, побуждая Алкивиада согласиться с другими утверждениями, противоречащими его первоначальному, и тем самым показывая, что исходный тезис ложен, а противоположное истинно.