В любом случае Херефонт – вероятно, вспотевший после путешествия, ослепленный сокровищами и прочим великолепием, которое он только что увидел, полный благоговения перед святыней, куда он только что вошел, и, как можно предположить, начинающий слегка галлюцинировать, – задал вопрос о Сократе, который хранил в сердце с самых Афин: «Вот он и спросил, есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и Пифия ему ответила, что никого нет мудрее»[45].

Что бы вы ни думали об этом суждении, оно, безусловно, куда прямолинейнее, чем ее загадочные предупреждения о надвигающемся неурожае.

Затем, насколько нам известно, Херефонт вернулся в Афины, чтобы сообщить своему другу и наставнику благую весть, после чего навсегда исчезнуть из анналов истории. Сократ, однако, не обрадовался, узнав, что он наименее глупый из смертных, но был озадачен. Спустя время, в 399 году до н. э., когда примерно 500 афинских мужчин судили его по обвинению в нечестии и развращении афинской молодежи, он произнес: «Что бы такое бог хотел сказать и что это он подразумевает? Потому что сам я, конечно, нимало не сознаю себя мудрым; что же это он хочет сказать, говоря, что я мудрее всех?»[46]

По крайней мере, именно такие слова Платон вкладывает в уста Сократа, говорящего неудачную речь в свою защиту. Сократ задает хороший вопрос: в конце концов, суд над ним состоялся в позднем бронзовом веке, задолго до появления шкалы интеллекта Стэнфорд – Бине или любого другого теста на IQ. На каком основании Аполлон или его пифийский рупор могли решать, кто из людей мудрее всех?

Сократ был озадачен по двум причинам: он верил, что оракул не может лгать, и знал о себе, что не мудр. Из последнего мы можем извлечь два парадокса: во-первых, только мудрые знают, что они не мудры, и, во-вторых, только глупые воображают, что они не глупы. Утверждение Сократа о знании, что он не мудр, основано на добродетели смирения и для последователей сократовской мудрости служит необходимым условием мудрости. Но это недостаточное условие: некоторые невежественные люди, особенно глупые, не обладают ею. «Смирение – это не особая привычка к самоуничижению, – писала ирландско-английская мыслительница Айрис Мердок, – скорее, подобно обладанию неслышным голосом, это бескорыстное уважение к реальности и одна из самых сложных и основных добродетелей»[47]. Это не та добродетель, которой следует хвастаться. Когда Дональд Трамп сказал репортеру: «Я думаю, что я гораздо смиреннее, чем вы можете представить»[48], – он продемонстрировал обратное. Если бы только он побольше читал Платона! Но ведь взращивание смирения, которое Сократ считает необходимым для преодоления собственной глупости, – это тяжелый труд; этим не хвастаются, хотя без него невозможно познать себя, а без познания себя никогда не станешь добродетельным.

Сократ поведал судьям, что, услышав рассказ о своей непревзойденной мудрости, он решил расспросить каждого из тех, кого мог найти, кто утверждал, что мудр, или казался таковым. Его целью было постичь истину о том, что такое мудрость и кто ею обладает. Действительно, диалоги Платона – единственное сохранившееся свидетельство того, как Сократ испытывал умы тех, кто считал себя мудрым и/или ошибочно полагал, что знает то, чего на самом деле не знает, как выяснялось после вопросов, заданных Сократом. Эти люди не просто невежественны, но и невежественны в отношении своего невежества, что, как мы увидим, одна из главных форм глупости.

Но кто же тогда мудр? Сократ в конце жизни нашел истину и рассказал о ней судьям. «А на самом деле, о мужи, мудрым-то оказывается бог, и этим изречением он желает сказать, что человеческая мудрость сто´ит немногого или вовсе ничего не сто´ит, и, кажется, при этом он не имеет в виду именно Сократа, а пользуется моим именем для примера, всё равно как если бы он говорил, что из вас, о люди, мудрейший тот, кто, подобно Сократу, знает, что ничего-то по правде не сто´ит его мудрость»[49].

Таким образом, каждый сократовский диалог или, по крайней мере, те, которые не отягощены метафизическими, космологическими или другими сомнительными воззрениями Платона (такими как безумная гипотеза в «Республике», что философы должны быть монархами и правителями любого разумно устроенного государства), представляет собой образец интеллектуальной терапии: в ней благодаря тщательному допросу Сократом человек, вначале считавший себя мудрым, осознаёт истину, что это не так. Переводчик Платона Бенджамин Джоуэтт хорошо это сформулировал:

Обращение происходит не из невежества в знание, а из неосознанного невежества в осознание собственного невежества, благодаря чему человек становится мудрее в отношении своей нехватки мудрости и, что наиболее важно, осознаёт масштабы своей глупости. Без этого духовного пути от невежества по отношению к своим недостаткам к их осознанию человек никогда не сможет вести праведную жизнь. Платон и Сократ, как и многие древнегреческие мыслители, считали, что праведная жизнь заключается в преодолении собственного невежества в отношении одних вещей и осознании того, что невежество в отношении других может быть непреодолимым. Знание об этом последнем виде невежества – признак мудрости. Дело не в том, что невежество само по себе есть зло, а скорее в том, что нежелание или неспособность преодолеть невежество – зло.

Таким образом, глупость – это не просто недостаток, а зло, возможно, даже величайшее из зол. Столетия спустя немецкий философ эпохи Просвещения Иммануил Кант утверждал, что можно быть одновременно и добрым, и глупым, во что, похоже, и сегодня многие верят; древнегреческие же философы придерживались иного мнения. Например, Аристотель в «Никомаховой этике», основанной на заметках его сына, сделанных примерно через 60 лет после смерти Сократа, писал: «Невозможно ни быть собственно добродетельным без рассудительности, ни быть рассудительным без нравственной добродетели»[51]. Греческий термин eudaimonia, часто ошибочно переводимый словом «счастье», точно отражает это: для Аристотеля eudaimonia – надлежащая цель человеческой жизни, но, в отличие от счастья, это не субъективное состояние. Скорее, eudaimonia – это объективная черта человека, ведущего достойную жизнь, сочетание благополучия и процветания. Правда, такое благополучие может сопровождаться субъективным чувством счастья, возникающим от осознания человеком того, что он живет добродетельно, но это не существенно. Свиньи могут с удовольствием валяться в грязи, глупо предаваясь блаженству в своем неведении высших вещей. Глупость при этом – не добродетель. Это глупое блаженство, по словам Аристотеля, может даже быть частью их функции, благодаря которой они процветают. Свинья, которая не валялась бы глупо в грязи, не только упускала бы грязные радости, но и изменила бы своей функции процветающего валяльщика в грязи.

Для людей всё иначе. Счастливое валяние в грязи – не для нас. Было бы злом валяться в грязи, и не важно, в буквальном смысле или в метафорическом, как многообразные формы одурманивания, свойственные глупости нынешнего века: потребительство, низкосортные развлечения и хвастовство своим нелепым образом в социальных сетях. Можно быть счастливым и глупым, но не добродетельным и глупым. Джон Стюарт Милль, который на фотографиях выглядит совершеннейшим антиподом грязевых ванн, писал: «Лучше быть недовольным человеком, чем довольной свиньей, недовольным Сократом, чем довольным глупцом. И если у глупца или свиньи иное мнение, то это потому, что они могут смотреть на вопрос только со своей стороны, в отличие от тех, кто может сравнивать обе точки зрения»[52].