Я поднялась, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. К ректору — в первый же день. Я не успела ни оступиться, ни ляпнуть лишнего. За что зовут на ковер к первому человеку Академии?

Пальцы сами нашли под воротником изумруд. Он был теплым и держал мое лицо — пока держал.

Я спустилась к дверям. По лицу Кариона нельзя было прочесть ничего. Он придержал передо мной створку и, когда я поравнялась с ним, обронил тихо, одними губами:

— Успела что-то натворить в первый же день? Рекорд даже для тебя.

Глава 5. Ректор

Кабинет ректора находился в главной башне, под самой крышей, и всю дорогу по витой лестнице я уговаривала себя, что все обойдется. Выходило скверно.

Неужели раскрыли? Так скоро, в первый же день — кто-то что-то заметил, и вот меня ведут наверх, чтобы при всех сорвать чужое лицо с самозванки. Я перебирала утро по частям: чем себя выдала? Слишком мягко ответила Кариону? Слишком неловко держала вилку? Слишком низко опускала голову?

На верхней площадке меня встретил секретарь, отворил высокую дверь и пропустил внутрь.

Кабинет был светлый, заставленный книгами и картами звездного неба. Из-за широкого стола мне навстречу поднялся мужчина — лет тридцати пяти, с открытым лицом и ранней проседью на висках. Он улыбнулся так приветливо, что часть моего страха отступила сама собой.

— Госпожа Морвейн. Проходите, прошу. — Он указал на кресло у стола. — Не пугайтесь, я вас не задержу. Хотел лишь повидать вас лично.

Я опустилась в кресло, держа спину прямо, как учила Аврелия. Ректор сел напротив и сложил руки на столе.

— Признаться, я не был уверен, что вы вернетесь, — сказал он мягко. — После всего, что случилось в прошлом году... Такое горе не каждому по силам. Как вы, дитя мое? Только честно.

У меня пересохло во рту. Что стряслось в прошлом году, я знала лишь в общих чертах: подруга Аврелии, Мерлин, погибла, и сама Аврелия, не доучившись, уехала. Ни как погибла, ни во что это горе обошлось настоящей Аврелии — об этом мне никто не рассказал.

— Тяжело, — выговорила я, опустив глаза. Это, по крайней мере, не было ложью. — Но я решила, что должна вернуться. Ради... ради нее.

Слова легли удачно. Ректор кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

— Мерлин была бы этому рада. — Он вздохнул. — А как ее родные? Держатся? Я писал им, но ответа так и не дождался.

Он спрашивал без умысла, я это видела, и оттого мне стало еще хуже. Он ждал ответа, какой знала бы близкая подруга. А я не помнила ни имен ее родни, ни того, живы ли еще ее отец с матерью.

— Держатся, — сказала я тихо, не поднимая глаз. — Как могут. Мы стараемся не бередить друг другу раны, оттого и пишем нечасто.

Он принял это за деликатность и мягко перевел разговор. Расспросил про дорогу, про то, устроилась ли я на новом месте, не нужно ли чего. Потом поднялся, давая понять, что беседа окончена.

— Учитесь прилежно, госпожа Морвейн. И помните: станет невмоготу — моя дверь для вас открыта. Мы здесь одна семья, а я не люблю терять своих, — он снова улыбнулся. — Удачи вам.

Из кабинета я вышла на ватных ногах, но с облегчением. Никто меня не разоблачил. Ректор всего-навсего хотел ободрить студентку, вернувшуюся после утраты, и сделал это так тепло, что у меня отлегло от сердца. Надо же, думала я, спускаясь по лестнице. За такого ректора, верно, студенты держатся руками и ногами. Участливый, внимательный — большая редкость среди тех, кто сидит на самом верху.

А дальше потянулись дни, каких у меня отродясь не бывало.

Впервые в жизни я сидела в тепле и слушала, как взрослые люди всерьез объясняют то, до чего прежде я доходила вслепую. На земляной магии нас учили чувствовать почву под ладонью — где она рыхлая, где слежалась в камень, — и я, к собственному удивлению, схватывала быстрее многих, кто вырос на всем готовом. Магистр зеркального зрения показывала, как удержать взгляд в глади воды, чтобы разглядеть творящееся за стеной; у меня выходило пока смутно, рябью, но выходило. Каждое слово я записывала огрызком грифеля, боясь упустить хоть крупицу. Вечерами ныли пальцы и гудела голова, но засыпала я счастливой.

О своем деле — о Мерлин, о Джеке, о плаще за окном — я на время почти забыла. Учеба забрала меня целиком.

В тот вечер я возвращалась в домик позже обычного. Солнце уже село, аллея лежала в синих сумерках, и окна нашего домика не горели — Тея, должно быть, ушла к себе.

Я уже взялась за дверную ручку, когда со стороны заднего крыльца донесся стук — глухой, короткий, будто хлопнула дверь. Я замерла и прислушалась. Тихо — только ветер перебирал листья на аллее.

Сердце заколотилось. Я толкнула дверь и вошла. В прихожей было темно и пусто. Я прошла к своей комнате, толкнула створку — и застыла на пороге.

Комната была перевернута вверх дном.

Ящики стола выдвинуты и вывернуты, бумаги раскиданы по полу. Шкаф распахнут настежь, платья Аврелии сорваны с крючков и брошены грудой. Постель стащена, матрас вспорот по шву — из прорехи торчал пух.

Кто и что здесь искал?..

Я стояла, вцепившись в косяк, и по рукам разбегались холодные мурашки, когда в гостиной, за моей спиной, медленно скрипнула половица — будто под осторожным шагом.

Я перестала дышать. Страшное осознание ударило в затылок — тот, кто ворвался в мою комнату, никуда не ушел. Он все еще был здесь.

Глава 6. Голос Льва

Я нащупала на тумбе тяжелый бронзовый подсвечник, стиснула его в кулаке и вжалась в стену у дверного косяка. В доме стояла темнота, и в этой темноте я слышала только собственное сердце да тихие, крадущиеся шаги, что приближались к моей комнате.

Дверь начала медленно приоткрываться.

Я занесла подсвечник, целясь в того, кто войдет, — и из темноты резко хлестнуло:

— Стоять!

Рука застыла в воздухе сама собой. Я рванулась опустить ее, метнуться вбок, закричать — и не сумела шевельнуть даже пальцем. Тело окаменело, будто меня по горло вкопали в землю. Только глаза метались как безумные да грудь силилась втянуть воздух. Магия голоса, дар Льва — приказ, которому не может противиться ничто живое.

В комнату шагнул человек. В поднятой ладони у него дрожал крохотный огонек, живой и теплый, и в этом свете я узнала черные волосы, зеленые глаза, знакомую усмешку, еще не сошедшую с губ.

Карион.

Он увидел меня, вздернутую в нелепом замахе, с подсвечником над головой, и удивленно приподнял брови. Что-то мелькнуло в его лице — не то досада, не то запоздалое сожаление, — и он коротко махнул рукой.

Магия отпустила. Тело снова стало моим. Я качнулась, хватая ртом воздух, и едва не выронила подсвечник.

— Ты! — выдохнула я. — Это ты ворвался в мою комнату?!

— Ты совсем с ума сошла? — он огляделся, поднял огонек выше. — Зачем мне рыться в твоих розовых платьях?

— Вот и я тебя спрашиваю — зачем?!

— Успокойся, истеричка.

— Сам ты истеричка! — взвизгнула я. Нервы были на пределе, голос сорвался. — Зачем ты крался ко мне со спины?

— Хотел свернуть тебе шею, чтобы ты больше не раздражала меня идиотскими претензиями.

— Ублюдок!

Подсвечник выпал у меня из рук и глухо стукнул об пол. Я обхватила себя руками. Меня трясло — крупно, безостановочно. Только теперь, когда схлынул первый ужас, тело догоняло весь пережитый страх разом.

Карион осекся. Его взгляд прошелся по комнате — по вывернутым ящикам, сорванным платьям, вспоротому матрасу, — потом вернулся ко мне, дрожащей, обнимающей саму себя, и насмешка исчезла с его лица.

— Я увидел тень в окне, — сказал он уже другим тоном, ниже и спокойнее. — Подумал, что кто-то забрался в дом. Ты ведь слишком боишься темноты, чтобы сидеть в комнате без единой свечи.

Я сглотнула. Аврелия боится темноты. Еще одна мелочь, о которой мне не сказали, — и которую он знал без всяких портретов.

— Кто-то и правда забрался, — выговорила я.

— Что-то пропало?