Дыхание перехватило, и пальцы стиснули кулон так, что край врезался в кожу.

Я узнала его.

Гариет.

Твою мать!

Глава 2. Карион

Он скривился, будто в комнату занесло что-то несвежее.

— Ты?

Одно слово, брошенное так коротко и с таким лицом, что стало ясно: моего появления он ждал меньше всего на свете.

Я вздернула подбородок и натянула то выражение, которое репетировала всю дорогу, — скучающее превосходство Аврелии Морвейн. Внутри у меня все обмерло. Сердце колотилось где-то в горле, и я вцепилась пальцами в кулон, лишь бы руки не выдали дрожь.

— А ты ждал кого-то другого? — голос вышел ровным, и это меня саму удивило.

Он усмехнулся одним углом рта, шагнул от стеллажа. Вблизи он оказался еще выше, и зеленые глаза смотрели тяжело, не мигая.

— Я не думал, что тебе хватит духу вернуться сюда после всего, что произошло.

Он говорил про тот самый случай? Или о чем-то другом? Аврелия не рассказала мне и половины того, что связывало ее с этим человеком. Я держала лицо и молчала ровно столько, чтобы молчание сошло за высокомерие и не выдало растерянности.

— Мое возвращение тебя не касается, Карион, — я обвела рукой комнату, стараясь, чтобы жест вышел ленивым. — Твое дело — учить меня. Прошлое оставь при себе.

Что-то дрогнуло в его лице. Он смерил меня взглядом с ног до головы, задержался на изумруде у горла — на один короткий миг, но я успела похолодеть. Потом кивнул на дверь в глубине.

— Твоя комната там. Устраивайся и не шуми.

Я двинулась мимо, держа спину прямой. Уже у самой двери его пальцы вдруг сомкнулись на моем запястье. Он наклонился, и голос упал почти до шепота, обжигая мне ухо:

— Я попрошу, чтобы мне дали другую подопечную. А до тех пор постарайся не попадаться мне на глаза.

Я подняла на него глаза и криво усмехнулась.

— Катись в бездну, Карион.

Я выдернула руку и, не оглядываясь, ушла за указанную дверь. Прикрыла ее за собой и наконец выдохнула.

Комната была небольшой: кровать под белым покрывалом, стол у окна, пустой шкаф, распахнутый в ожидании чужих нарядов. Чисто, светло, чуждо. Я дошла до кровати, но садиться не стала — опустилась прямо на пол у ее края, подтянула колени и вжала ладони в лицо. Под пальцами было гладко. Ни одной веснушки, ни шрама на брови от давнего падения с яблони. Чужая кожа, натянутая поверх моей.

Как я вообще здесь оказалась?

Две недели назад я и помыслить не могла, что переступлю ворота столичной Академии. Я гнула спину над чужими юбками в мастерской за медяки, а по вечерам бежала домой, где под грудой тряпья горела в жару младшая сестренка.

Лекарь приходил один раз. Пощупал лоб, послушал сиплое дыхание, покачал головой и назвал цену, от которой у матери подкосились ноги. Столько нам было не собрать и за год. Мать стряпала в богатом доме от рассвета до ночи, я шила, пока не начинали слезиться глаза, — а Лире день ото дня делалось только хуже.

А потом в нашу каморку вошла Аврелия Морвейн.

Дочь господина из того самого дома, где служила мать. Шелк ее платья мазал по щербатому полу, каблучки брезгливо обходили лужу у порога. Она обвела взглядом закопченный потолок, лежанку, где металась в жару сестренка, и лицо ее осталось ровным — ни капли сочувствия.

«Я слышала, у тебя мой знак, — сказала она без всякого вступления. — Дева».

Она достала из крохотной сумочки изумрудный кулон на цепочке, и камень словил свет.

«Я предлагаю тебе сделку. Ты поедешь в Академию под моим именем. Проучишься год, выучишь азы магии — тебе же на пользу. А я буду платить каждый месяц. Хватит и на лекаря твоей сестре, и еще отложишь».

Я стояла посреди своей нищей комнатенки, смотрела на этот кулон и хотела сказать, что мне это не нужно. Порядочные люди не влезают в чужую шкуру. А потом сестренка закашлялась за спиной — глухо, надсадно, — и внутри у меня все перевернулось.

Кулон лег на грудь, по коже прошло тепло. Чужие черты опустились на мое лицо и приросли намертво. Аврелия оглядела меня придирчиво, поправила мне волосы и вложила в руки бумаги на имя Аврелии Морвейн. Заставила заучить чужую жизнь наизусть: имена родни, названия поместий, привычки, вкусы. Перебрала передо мной портреты тех, кого мне предстояло узнавать в лицо. На одном задержалась дольше остального.

Темноволосый молодой мужчина с тяжелым взглядом. Голос Аврелии при виде него сел.

«Гариет Карион. Мой давний... знакомый. От него держись как можно дальше. Не заговаривай первой, не лови его взгляд. Если все же столкнешься — не щади. Мы с ним не ладим, поэтому можешь оскорблять его хоть через слово. Главное, чтобы он не заподозрил подмену. Он единственный здесь, кто способен все разрушить».

И, помолчав, тише, будто через силу, добавила: последи за ним. Запоминай, с кем он видится, куда ходит. У нее, мол, остались вопросы. Какие — Аврелия не сказала. Обронила только, что в прошлом году в Академии погибла ее подруга Мерлин и что-то в этой смерти не дает ей покоя.

«Тебе ничего не грозит, — прибавила она быстро, слишком быстро. — Но ты должна быть начеку. Ты должна забраться в самый темный угол и узнать, что с ней произошло».

Хотелось возразить, что я простая швея, а не сыщик, но лекарь ждал денег, и я смиренно кивнула.

О том, что стояло между ней и Карионом, Аврелия не обмолвилась. Я знала лишь то, что знали все: две знатные семьи, годы общих приемов, детство под одними сводами. Их вражда тянулась откуда-то издалека и засела глубоко, застарелая, как трещина в фундаменте старого дома. Причин мне не открыли. Я и не спрашивала.

А теперь этот самый Карион, которого мне велено было обходить стороной, сидел в десяти шагах отсюда, за тонкой стеной. Мой куратор. До конца года нам делить одну крышу, один очаг, одни стены — если он раньше не поймет, кто прячется под лицом его старого врага.

Я отняла ладони от лица и посмотрела на свои руки: чужие холеные ногти, гладкая кожа без единой мозоли. Руки, которые будто никогда не держали иглы.

Отступать было поздно и некуда. Там, дома, кашляла сестренка, и каждый месяц этого обмана оплачивал ей лекаря. Я поднялась с пола, отряхнула юбку и заставила себя дышать ровно. Год. Один только год я продержу это лицо — и верну свое.

Что-то глухо стукнуло за окном.

Я вскинула голову. Звук шел снаружи, будто кто-то стоял там все это время и наблюдал. Я подобралась, тихо подошла к окну и отвела край занавески.

Во дворе стояли сумерки. Пусто. Только у дальних кустов качнулась ветка, и за ней мелькнул и пропал край темного плаща.

Похоже, за мной следили. Неужели я уже успела привлечь чье-то внимание? Или врагов у госпожи было намного больше, чем я думала?

Глава 3. Приличия

Разбудил меня грохот. Кто-то молотил в дверь так, что дрожали петли.

Я подскочила на кровати, еще не понимая, где нахожусь. Чужой потолок, чужие стены, стылый утренний свет в окне — а кулак снаружи все бил и бил. Спросонья мне почудилось, что дом горит. Я метнулась к двери, как была, и распахнула ее.

На пороге стоял Карион. Он занес руку для нового удара и медленно опустил, оглядывая меня.

— Ты с ума сошел? — выпалила я.

Его взгляд неспешно скользнул сверху вниз. Только тут я вспомнила, в чем стою перед ним: тонкая кружевная сорочка из приданого Аврелии открывала куда больше, чем нужно. Кровь бросилась мне в лицо. В переполохе я и не подумала накинуть халат.

— Смотрю, ты совсем забыла о приличиях, — он усмехнулся, задержав взгляд там, где кружево ничего не скрывало.

Я скрестила руки на груди и вздернула подбородок.

— Тебе-то что за печаль до моих приличий. Зачем ты покушался на мою дверь в такую рань?

— Затем, что через час начинаются занятия. Проспишь — останешься без завтрака. — Он пожал плечами и отвернулся, бросив через плечо: — Хотя тебе, я смотрю, привычнее вставать к обеду.

Я закатила глаза и захлопнула дверь у него перед носом. Привалилась к ней спиной, все еще пунцовая, и выдохнула сквозь зубы. С каждой минутой в обществе Гариета Кариона мне становилось яснее, за что его невзлюбила Аврелия. Наглец, каких поискать!