Умываться пришлось холодной водой из кувшина — очаг с вечера прогорел, и в комнате держался стылый воздух. Я плеснула в лицо, стерла остатки сна и полезла в шкаф, набитый чужими нарядами.
Со шнуровкой на спине незнакомого платья я провозилась долго. Руки выворачивались, тесемки не слушались, и я как раз зажала одну зубами, когда в дверь снова постучали — на этот раз тихо, костяшкой пальца.
— Войдите, — выговорила я сквозь тесемку, обрадовавшись передышке.
Вошла Тея. При виде меня — полуодетой, с завязками в зубах и локтями, заломленными за спину, — она застыла и всплеснула руками.
— Госпожа! Отчего же вы меня не позвали? — Она бросилась ко мне, отобрала шнуровку и принялась ловко затягивать. — Я ведь для того и приставлена. Когда вы вообще одевались сами?
Я прикусила язык. Настоящая Аврелия за всю жизнь, поди, не затянула ни одного шнурка, а у меня руки все делали сами, по двадцатилетней привычке.
— Задумалась, — соврала я. — Не заметила, как начала.
Тея покачала головой, но выспрашивать не стала. Пальцы ее быстро прошлись по крючкам и лентам, оправили складки, подобрали мне волосы. Из зеркала смотрела молодая светловолосая госпожа в платье цвета палой листвы — с лицом, которое я все еще не научилась звать своим. Я отвела глаза.
Трапезной оказалась дальняя комната с арочными окнами, выходящими на сад. Карион уже сидел там, закинув ногу на ногу, с чашкой в руке, переодетый в свежую форму, — с видом человека, который поднялся до рассвета и всем на свете доволен.
— А вот и госпожа Морвейн, — протянул он, не вставая. — Все-таки успела. Я почти впечатлен.
Я села напротив, как можно дальше, и потянулась за хлебом.
— Не дождешься, чтобы я осталась голодной тебе в угоду.
— В угоду? — он приподнял бровь. — Я колотил в твою дверь из чистого человеколюбия. Мог бы дать тебе проспать и полюбоваться, как ты являешься на первое занятие с недовольным лицом от того, что не успела съесть ванильный эклер на завтрак.
— Какая трогательная забота. Записать тебя в святые заступники?
Он фыркнул в чашку. Мы ели молча, и я почти поверила, что перемирие продержится до конца завтрака.
— Странно, — сказал он вдруг, разглядывая меня поверх края чашки. — Год назад ты бы уже запустила в меня чем-нибудь тяжелым. А нынче всего лишь огрызаешься. Смирение тебе к лицу, Морвейн. С чего бы?
Внутри у меня екнуло. Настоящая Аврелия — та бы запустила. Я торопливо свела брови и подпустила в голос яда:
— Просто не хочу марать фарфор о твою голову.
— Вот это ближе к правде. — Он усмехнулся, довольный собой, и откинулся на спинку стула.
Я намазала хлеб маслом, старательно глядя в тарелку. Молчание затягивалось, и в нем было что-то темное и опасное, от чего хотелось встать и уйти. Я подняла глаза — и наткнулась на его взгляд. Он смотрел на меня чуть дольше, чем позволяет простая неприязнь.
— И все же, — обронил он лениво, — не ждал, что ты встретишь меня утром в таком виде. — Уголок его рта дрогнул. — А я-то было решил, ты нарочно открыла дверь в одной сорочке. Признайся, захотела напомнить мне о той ночи?
Кусок хлеба застыл у меня в пальцах.
Щеки вспыхнули так, что жаром обдало уши. Он сказал это буднично, будто о погоде, и в самой этой будничности было что-то, от чего у меня свело живот.
Значит, вражда — не единственное, что связывало Аврелию с Гариетом Карионом.
Я не знала, что произошло между ними. Но, глядя на то, как губы Гариета искривились в похотливой ухмылке, вдруг с ужасом поняла, что боюсь узнать.
Глава 4. Знак Девы
До учебного корпуса от нашего домика вела платановая аллея, и всю дорогу я перебирала то немногое, что умела.
Магия проснулась во мне в девять лет. Ночью я увидела в черном окне россыпь звезд, сложившихся в знак Девы, — так приходит Звездное Откликание, первая встреча со своим Созвездным Потоком. Наутро я заставила горсть земли в горшке свернуться в комок и снова осыпаться.
Дар — нечастая удача. На все королевство сильных магов наберется меньше горстки на сотню душ, и родиться такой может хоть в замке, хоть в нашем подвале, как придется. Знак Зодиака решал, какая магия тебе досталась. Дева относила меня к дому земли: власть над камнем и почвой да еще зеркальное зрение — умение смотреть сквозь стекло, воду и гладкий металл. Так объясняли те немногие, кто вообще снисходил растолковать что-то нищей девчонке.
Только знать — половина дела. Дар без учения остается слабым и капризным, как заглохший росток. Магии учат в академиях, а туда бедняков даром не берут: за науку платят золотом, которого у нас отродясь не водилось. Оттого все мое колдовство и свелось к грошовым фокусам: свернуть землю комком, нащупать свое отражение в лохани с водой посреди темных сеней, угадать по камню, где под ним пустота. Забава для ярмарки.
А теперь залы, где всему этому учат, распахнулись передо мной. Пусть под чужим именем и на один-единственный год — я собиралась выжать из него все. Магам в Астреллоре кланяются, их зовут и к постели больного, и к столу переговоров, платят так, что достанет и на лекаря, и на свой угол. Даже недоучке. Выучу азы — и дома, вернувшись собой, отыщу работу, о какой швея и мечтать не смеет.
За этими мыслями я и не заметила, как дошла.
В корпусе было людно. Студенты стекались к дверям аудиторий, гудели, смеялись, и я шла в этой толчее, стараясь держаться так, будто здесь мне все знакомо.
У поворота на лестницу я поймала на себе взгляд — тяжелый, неотступный. У стены, сунув руки в карманы, стоял парень и смотрел на меня в упор. Темные брови сведены, челюсть сжата. Он не опустил глаз, даже когда я встретила его взгляд.
Его я тоже узнала. Аврелия показывала мне и этот портрет. Джек. Тот, что сох по Мерлин и ничего не добился, — так она сказала тогда, поджав губы. Влюбленный до одури и отвергнутый.
Сейчас он смотрел на меня так, словно я осталась ему что-то должна. Или видел во мне ту, чье лицо я носила. Аврелию он ненавидел? Винил в чем-то? Я равнодушно скользнула по нему взглядом и прошла мимо, но еще долго чувствовала этот взгляд спиной.
Надо к нему приглядеться, решила я. Отвергнутый воздыхатель, что провожает такими глазами подругу погибшей, — мимо такого пройти нельзя.
Аудитория поднималась полукругом, ряд над рядом, к высокому окну. Я устроилась с краю, подальше от чужих локтей, достала бумагу и грифель, как все вокруг.
Занятие оказалось вводным. Немолодая женщина в темной мантии магистра прошла вдоль первого ряда и заговорила — о башнях, о расписании, о том, как устроено обучение. Дом земли и дом огня она отсылала в мастерские артефакторов, дом воды и воздуха — к алхимикам. О резерве сказала просто: он у мага как дыхание в беге, тратится и возвращается, а чем чаще его гоняешь, тем дольше выдерживаешь.
Многое из этого я уже знала от госпожи, и мысли мои потекли своим чередом, пока магистр не подняла голос:
— И последнее. Тем из вас, кому назначен куратор, выпала особая удача. Кураторами у нас остаются выпускники, что проходят в Академии стажировку. Они обязаны ответить на любой ваш вопрос и, если понадобится, заниматься с вами отдельно, сверх общих часов. Не стесняйтесь их тревожить. Для того они и приставлены.
Я едва не фыркнула вслух. Мой куратор скорее откажется от стажировки, чем сядет со мной над книгами сверх положенного. Утром он мечтал сплавить меня кому угодно — а теперь, выходит, обязан водить меня за руку по премудростям Девы. Я представила лицо Кариона при словах «дополнительные занятия» и улыбнулась в кулак.
Словно подслушав, дверь аудитории отворилась.
Вошел Карион. По рядам пробежал шепот; на него смотрели, кто с любопытством, кто с опаской, кто с восхищением. Меня он отыскал взглядом сразу, будто заранее знал, где я сижу, и коротко проговорил, обращаясь к магистру:
— Прошу прощения. Госпожу Морвейн вызывают к ректору.
Магистр кивнула. По залу прокатился новый шумок, и все головы повернулись ко мне.
