— Какое именно? — снизойдя до меня, чуть зевнув, поинтересовалась продавщица, поправляя застиранный до серости фартук.

— За двадцать восемь копеек, — протягиваю заранее посчитанную мелочь без сдачи.

— Вот все бы так, — буркнула тётка, отдавая лакомство, — а то сегодня то копейки и двушки суют, то червонец норовят разменять, а потом возмущаются, когда им сдачу копейками даю. Ну что за утро такое!

Отойдя чуть в сторону, развернул и надкусил. А неплохо! Едал и получше, но вполне себе! На уровне мировых стандартов.

' — Куда теперь?' — задался я вопросом, и, не придумав ничего лучшего, отправился в ГУМ. Со стороны, не зная подоплёки — дворец! А очереди — не иначе как в музей люди стоят, желая приобщиться к Прекрасному.

— Слыхал я всякое, но… — не найдя нормальных слов, присвистнул, выкинул в урну бумажку и палочку от мороженого, и ввинтился в толпу провинциалов, штурмующих один из главных магазинов страны. Несколько раз меня пихнули, обматерили, спросили, а куда я, собственно, лезу такой красивый, но пару минут спустя серая толпа, одетая единообразно и остро пахнущая потом после долгих поездок в электричках, втащила меня в вестибюль и понесла, не давая толком оглядеться.

— Витька! — заорала какая-то тётка почти в самое ухо, — Витька, мать твою, ты гдё? Дуй сюда, ирод окаянный! Глаза с утра…

Продолжение слушать не стал, протиснувшись дальше и отходя чуть в сторонку. Югославские плащи, финские куртки и чешские костюмы интересует меня чуть меньше, чем абсолютно, равно как и прочий дефицит.

— Маж-жор, — выдохнул в лицо подросток моих лет, нагруженный как верблюд и продирающийся вслед за относительно молодой, но уже грузной, неухоженной женщиной с «вечным» пережжённым перманентом на голове, — ма-асквич!

— Джинсы выкинули! — заорала тем временем какая-то женщина, и толпа колыхнулась.

— Не больше пары в одни руки! — перекрикивая её, закричала невидимая продавщица, — Не больше одной пары! Граждане, не толпитесь, соблюдайте очередь!

— За кем будешь⁉ — толкнул меня в спину пахнущий потом мужик.

— Ни за кем, — отозвался я, — проходите.

— Ну и х… — он выдал короткий, бессмысленный матерный спич, и, толкнув меня ещё раз, уже без всякой необходимости, принялся продираться через толпу, щедро раздавая тычки и поливая окружающих межометиями пополам с матом.

' — Чёрная пятница, — пришло в голову сравнение, — только здесь каждый день! Да… в Париже, будь у магазина такая проходимость… Да нет, там в принципе такого не может быть!'

Сумев наконец отойти в сторонку, принялся шататься по магазину, глазея по сторонам. Нет, ну а что⁈

Во-первых, ГУМ и снаружи, и внутри — очень и очень красивое здание. Быть может, и не шедевр архитектуры, но где-то рядом.

Во-вторых… ну, экскурсия, наблюдение за Хомо Советикус!

' — Да тьфу ты… — мысленно сплюнул я, — а сам-то кто? Такой же… только подвид другой — мажор московский, обыкновенный!'

Настроение немного испортилось, так что, покружившись по ГУМу, понаблюдав за народом, бытовыми сценками, и оценив уровень товаров, двинулся на выход.

— СССР! — с чувством произнёс я, отойдя чуть поодаль, и вздохнув.

Ощущения… странные. Я советский пионер, во всяком случае, ещё недавно чувствовал себя так. В Париже, к примеру, с большой гордостью говорил, что я из СССР, гражданин Великой Страны…

… а сейчас гордости и величия как-то поубавилось. Наложилось одно на другое — очередь эта, крики про «Пара джинсов в одни руки», и странное ощущение, что всё уже предрешено, и История уже состоялась.

Осталась, наверное, только грусть. Есть и хорошее, и немало! Но есть и такое…

А главное, нет никакого желания бежать куда-то бы то ни было, предупреждая о грядущих событиях. Во-первых, даты и события я помню плохо…

… а во-вторых, и не смогу. Поезд уже разогнался, не остановить.

— А, ладно… — решил я, — делай что должно, и будь что будет! Если эти там… стоумовые, на пайках и зарплатах не видят, не могут или не хотят, то мне и подавно не стоит.

Спохватившись, закрыл рот и огляделся. Нет, никого… да и лишнего я не сболтнул, но от привычки думать вслух надо избавляться!

Перед входом в Александровский сад отдал восемь копеек за два пирожка с повидлом, обёрнутые в промасленную бумажку, но не доев первый даже до половины, выкинул оба. Не то в Париже «избаловался», не то мне сегодня «повезло», но вкус старого, прогорклого масла перебил вкус повидла. Не критично, но и есть не хочется.

Оттерев руки носовым платком и запив газировкой без сиропа, пошёл шататься о аллеям, рассеянно глазея по сторонам. Настроение стало получше, да и погода под стать — не пасмурно, но солнце по-прежнему прячется за рыхлыми перистыми облаками, лёгкий ветерок, и вообще… парадиз.

Народу, правда, многовато, а вездесущая малышня носится сломя голову и с такими визгами-писками, что чуть голова не разболелась. Свернув с главных аллей, пошёл к Итальянскому гроту, где народу поменьше, и нет ощущения, что иду где-то на параде или демонстрации.

— Какие шузы! — слышу краем уха и не сразу понимаю, что говорят про меня, — Адидас!

— Самопал, — авторитетно ответил кто-то, — В Одессе и не такое шьют!

— Слышь, ты… мажор! — дорогу мне преградили трое парней лет по пятнадцать-шестнадцать, — У тебя кроссовки — фирма или самопал?

— Дай посмотреть! — резко предложил долговязый, бегло оглядевшись по сторонам, — Заценить хочу!

— Простите, месье? — я перешёл на французский, — Вы что-то сказали?

Опасности, к слову, от них не чувствую — обычные, в общем-то, парни, чуть нагловатые, но в меру. Впрочем, кого послабее духом, такие могут и «задавить», убедительно «попросив» примерить и поносить что-то понравившееся. Да даже если и не обычные… даже представить, что меня попытаются разуть в Александровском саду среди бела дня, это сюр!

— Бля… — протянул первый, — Серёг, чё то мне кажется, нам нагло врут в глаза! Иностранец, ага… верю! Они все только стадом ходят!

— Простите, месье, я вас не понимаю… — откровенно развлекаюсь я, — быть может, вы знаете английский?

Сказав несколько фраз на английском, с серьёзным уставился на них, внутренне ухахатываясь.

— Реально иностранец, гы… — сказал третий, заметно поплотнее остальных. Несмотря на габариты, выглядит он домашним пирожком. Не то чтобы совсем безобидный, но так… впристяжку к товарищам.

— Э-э… — протянул Серый, собирая мозги в кучку, морщиня лоб, — говорила мне мама — учи языки! Бля… в фарце без языков точно никуда!

— Же не манж па сис жур, — выпалил крепыш.

— Неужели? — я удивлённо вскинул брови, по-прежнему говоря на французском, — Месье, вам нужно обратиться в полицию за помощью!

— Серый, чего это он? — не понял крепыш.

— Про полицию что-то, — ответил тот, и уже мне…

— Нон полицай, нон! Мир, дружба, фронштадт! Пис!

Я закивал, уже не сдерживаю улыбку.

— Эта… — Серый, явно вдохновлённый своими талантами переводчика, продолжил диалог, — Жвачка! Э-эа… бабл-гам есть?

Он сделал вид, что суёт что-то в рот, жуёт, и даже изобразил слюной пузыри.

— А, жвачка! — я наконец понял, — Держите, парни!

— Так ты не иностранец⁈ — воскликнул Серый, беря жвачку, — Вот бля… подколол! Бля… не знаю даже, рассказывать о таком парням, или ну его его⁈

Ржали они вместе со мной, и кажется, вполне искренне.

— Как пацанов сделал, — восхитился крепыш, которого, оказывается, зовут Коля, и даже прозвище я, в общем, угадал — Пирожок.

— А это… — у Серого небогатый словарный запас, — язык откуда? Ну и сам… вообще.