Дождавшись вечера, я переоделся в кроссовки, синие джинсы и тёмное худи, которые делали меня максимально не запоминающимися в толпе. Затем заехал за маской Ваншота. Та, помимо того, что скрывала лицо, ещё достаточно сильно меняла голос.

Правда, меч решил не брать. Для первичных задач он мне был не нужен.

Машину бросил на въезде в нейборхуд и, когда уже стемнело, накинув капюшон на голову, неторопливо двинулся в сторону одноэтажных бунгало, что занимали немалую часть района. Домишки там были старые, постройки начала прошлого века, что для деревянных конструкций, совсем не рассчитанных на такой срок, впечатляющее достижение. Не развалились окончательно они только благодаря рукам жильцов, не имеющих возможности переехать куда-то получше. Кое-где они уже начали замещаться более современными постройками, но старых домов было ещё прилично.

Естественным образом это место концентрировало в себе маргинальную часть населения, его, если можно так сказать, сливки.

Русская речь, вот что, первое, если не брать в расчёт многочисленные вывески на русском, тебя встречает на Брайтон Бич. И я даже поймал себя на мысли, что, с непривычки, воспринимаешь её как нечто чужеродное, привыкнув за время здесь даже думать по-английски.

И советские евреи, поэтому, одно время, это место звали второй Одессой. Тот же вспомненный мною Агронов был стопроцентным евреем. Переехавшие сюда не без, а вернее с, помощью Еврейского агентства помощи беженцам (ХИАС) организованного в США, если мне не изменяла память, ещё в 1881-м году, после убийства императора Александра 2-го. В моём мире, и в этом, судя по тому, что я видел, особо ничего не поменялось.

Уже после развала СССР, монополию еврейской диаспоры на Брайтон Бич потеснили и другие выходцы из стран бывшего Союза, но здесь и сейчас, пока, безраздельно правили они.

Послонявшись по улочкам, с рядами обшарпанных бунгало, то и дело выцепляя взглядом колоритных персонажей местных трущоб, я, наконец, определил подходящего для моих целей кандидата. Молодой, от двадцати до двадцати пяти, на вид, по взглядам, бросаемым по сторонам и выпирающему гонору, так заметному в мотрике движений, безошибочно определялся, но не серьёзным мафиози а, как говорили в моё время — шантрапа.

И вот с этим уже можно было работать. Проследив за ним до местного пяточка на бордуок* (променад Ригельмана, вдоль пляжа, с дощатым настилом), где объект встретился с парочкой таких же чётких пацанчиков, я вернулся к бунгало, откуда он вышел, внимательно осмотрел тихую, погружённую в полумрак улицу и нырнул в узкий проезд между домами, надевая маску Ваншота.

Сам задний двор был почти не ухоженным, а в углу, у забора, за которым находился соседний бунгало, стоял старый, ржавый, двухдверный седан, при более близком ознакомлении оказавшийся Фордом Гранада первых выпусков. С красным салоном и автоматической коробкой передач.

Машина была, ещё по моей прошлой жизни, так себе, на скорости выше 80 миль в час практически неуправляемая, но и стоила достаточно дёшево имея, при этом, большой ресурс. Понятно почему объект купил именно её. А уж красный салон явно был самой главной гордостью владельца.

Выход из бунгало на задний двор был через двойную дверь. Наружняя представляла собой раму с сеткой от насекомых, и не запиралась, а вторая — внутренняя дверь, уже была оборудована простеньким захлапывающимся замком. Сущая ерунда для тех, кто разбирается. Я разбирался.

Пара минут манипуляций и я уже внутри, судя по шкафчикам, раковине и газовой плите — на кухне. Ворох грязной посуды, с засохшими остатками еды и несколько переполненных мешков с мусором дополняли картину маргинального жилья.

Из кухни я видел зал с телевизором и диваном, и коридор с выходом на улицу, сбоку которого угадывалась лестница на второй этаж.

На первом было пусто, но, неслышно переместившись в зал, я увидел заставленный банками из-под пива стол, мусор из множества обёрток от не самой полезной еды и грязные одноразовые тарелки. Да и в целом, тут царили повсеместные грязь и неухоженность. Подтверждая моё предположение, что объект живёт один.

На стене обнаружилось несколько фото, где, помимо выбранного мною в кандидаты субъекта была ещё очень немолодая пара интеллигентного вида мужчины и женщины. Правда, на последнем фото, женщина была ещё старше и уже одна. Парень, судя по возрасту, годился ей в внуки, но, с тем же успехом, мог быть и поздним сыном пары, рождённым ближе к пятидесяти.

Возможно старушка была ещё жива, хоть я и не видел признаков её присутствия, кроме тех самых фото, но на всякий случай, перемещаться по дому продолжал максимально тихо.

Ключ к успешной вербовке, это доскональное изучение всей подноготной кандидата. Обычно на это даётся от полугода до года, но в моём случае приходилось действовать быстро, а значит придётся ощущение, что я знаю о нём всё, у кандидата создавать. С этой целью, подсвечивая себе фонариком, я принялся методично, но стараясь всё возвращать на место, обыскивать зал, ища различные документы и предметы могущие раскрыть какие-то нюансы прошлого семьи и чёткие хронологические вехи.

Нужное я нашел в секретере — запираемом шкафчике у стены. Замок там был ещё примитивней дверного, да и маленький жёлтый ключ торчал прямо из замочной скважины, поэтому получить доступ к содержимому труда не составило.

Первое, что оказалось у меня в руках, это сертификат о смерти выданный Нью-Йоркским Департаментом Здоровья, свидетельствующий о смерти некой Сары Иосифовны Бунимович 1942 года рождения. Судя по дате, та скончалась полгода назад. Ну что ж, значит действительно в доме больше никого нет. Отложив его, я принялся перебирать остальное.

На то чтобы бегло просмотреть сваленную как попало пачку документов у меня ушло примерно полчаса. Кое-что требовало более вдумчивого изучения, но в основном история семьи Бунимович стала понятна. Советские евреи, муж — Израиль Моисеевич, профессор, доктор физико-математических наук, и жена — Сара Иосифовна, тоже профессор, только доктор биологических наук, переехали в США в 1993-м, с сыном Вениамином Израилевичем, пятилетнего возраста. И правда, поздний сын, матери, в тот момент, пятьдесят один год, родила в сорок шесть и, судя по всему, сын был их единственным ребёнком, по крайней мере, о других детях я упоминания не нашел.

В США с карьерой у не слишком молодой профессорской пары сложилось не очень, Израиль Моисеевич работал уборщиком в Курантовском институте математических наук, подразделении Нью-Йоркского университета, а Сара Иосифовна лаборантом в Колумбийском университете.

Впрочем, меня больше интересовал их сын. Диплом о среднем образовании у него был, публичная школа номер 225, тут же на Брайтон Бич, но и только. Из любопытного было то, что Вениамин пытался пойти на контрактную службу в US Army, то бишь, в американскую пехоту, но не прошел тест на профотбор, причём, судя по официальному ответу, завалив математику. Для профессорского сына отдельный позор. При том, что тест, насколько я знал, в обычную пехоту был достаточно лёгким. А затем тот покатился по наклонной. Сначала первый суд за воровство, пробация на три года, с досрочным завершением через полтора, затем второй, уже за грабёж, год в тюрьме, затем снова пробация уже на пять лет. Собственно на ней, двадцатичетырёхлетний Вениамин в настоящий момент и находился, что ограничивало его в перемещениях пределами штата. Для моих целей не страшно.

Помимо этого там были неоплаченные счета за последние несколько месяцев, что явственно говорило о проблемах с деньгами.

Ну что ж, это было уже что-то. С этим можно было работать.

Вообще, основные методы склонения к сотрудничеству основываются на воздействие на самые сильные эмоции человека: страх, жадность, зависть и, как я это называл, жажда справедливости. Последнее в понимании кандидата, естественно, и часто перекликается с завистью, но не у всех. Считал ли Вениамин Израилевич своё положение в обществе справедливым? Думаю нет. Думал ли он, что кто-то другой несправедливо живёт лучше чем он? Скорее всего да.