— Вы согласны? — спросил я, сам не зная, какой ответ ищу.

— Согласна быть рядом. Со всем остальным не умею. Мне страшно, и оттого, что вы наконец решили, меньше не стало.

Я сел напротив. Она налила чай. Мы говорили о мелком: о дровах на утро, о младшей, которой лучше не заходить рано, о том, что ребёнка принесут после обеда, если будет можно. Я слушал и постепенно переставал представлять завтрашний день одним действием. До него нужно было проснуться, разжечь печь, дать воды. После него, если будет после, тоже понадобится всё это.

* * *

Утром Руднёв был слаб, но смотрел ясно. Марков пришёл ненадолго, осмотрел, повторил назначения. Я не пытался получить у него одобрение действия, которого он не мог оценить. Врач видел тяжёлое сердце, истощение после ночи и человека, которому требовался покой. Когда он ушёл, я передал доктору сказанное, и тот согласился: лучше это наше предположение не сделало.

Руднёв позвал Анну. Они говорили без меня несколько минут, потом она вышла, попросила оставить воду и чистую ткань возле кровати. На прощание поправила ему ворот рубахи, как делала сотни раз, когда он сам не замечал, что ткань подвернулась. Доктор взял её руку, задержал, затем отпустил. Анна вышла, не произнося ничего торжественного. Я видел, как ей трудно закрыть дверь обычным движением.

На столе было немного вещей. Я приготовил чистую перевязку, воду, небольшой нож, который доктор осмотрел сам. Не ставил приборы, не рисовал новую таблицу. Нас по-прежнему было двое, как в те вечера, когда мы впервые обсуждали невозможное, только теперь Алексей Матвеевич сидел на кровати и не мог сам приготовить половину того, что прежде делал без мысли.

— Вы ещё хотите? — спросил я.

Он ответил, что хочет. Потом сам спросил меня. Я сказал да, и стало труднее: до произнесённого слова сохранялось маленькое пространство, в котором всё ещё могло оказаться разговором.

Я вымыл руки, проверил ткань, снова передвинул воду. Руднёв терпел, пока я не взялся за третью ненужную проверку, затем попросил сесть.

— Вы меня утомляете больше, чем весь утренний осмотр. Давайте несколько минут просто посидим.

Я сел возле него. Оказалось, что в комнате есть обычные звуки: огонь в печи, далёкие шаги, птица за окном. Я всё утро почти не слышал их. Доктор оглядел стол, посмотрел на мою руку и поморщился с неожиданной усмешкой.

— Очень некрасивое завершение многолетнего труда. Если бы кто-то прочёл, решил бы, что нас обманули авторы дурных историй.

— В моё время такую сцену поместили бы в роман про вампиров, — ответил я. — Непременно старый дом, ночь, человек даёт другому пить кровь. Только у нас утро, и Анна Васильевна испортит всю мрачность, если попросит убрать чашки.

Руднёв тихо засмеялся.

— Про упырей? Вы рассказывали. Мне не нравится, что старый дом в вашем сравнении наш.

— Сейчас вспомнил ещё графа Монте-Кристо. Там Дантес пытался напоить аббата Фариа, когда тому стало плохо. Только я, кажется, опять путаю: давал не кровь, а лекарство из пузырька.

— Какого графа? Я не читал.

Я открыл рот и остановился. Книга в памяти была настолько старой, настолько принадлежащей общему миру, что я никогда не помещал её на календарь этой комнаты.

— И не могли. Роман ещё не написан.

Доктор посмотрел на меня, затем на стол и снова засмеялся, берегя дыхание.

— Значит, вы успели перепутать лекарство с кровью в романе, которого ещё нет. Хорошо, что мы сперва разобрали тетради, а не положились на вашу память о литературе.

Я улыбнулся. Смех был коротким, почти болезненным, но на несколько мгновений мы снова оказались рядом по прежней причине: знали друг друга и могли быть смешными без оправдания.

— Потом расскажу целиком, — сказал я. — Там побег, сокровище, месть. Длинно, вам понравится спорить.

Руднёв перестал улыбаться и кивнул.

— Тогда оставим на потом. А сейчас скажите, если передумали.

Я не передумал. Только сильнее понял, сколько входит в обещанное мною «потом».

Мы помогли ему устроиться так, чтобы не приходилось наклоняться или тянуться. Я подвинулся ближе, приготовил руку. Нож не дрожал. Меня почему-то рассердило это спокойствие тела: внутри всё требовало отложить, а пальцы были готовы сделать обычное движение.

Руднёв ещё раз посмотрел на меня. Я дал время отказаться. Он сам протянул ладонь к моему предплечью и сказал, что готов.

Я сделал небольшой разрез. Кровь выступила сразу, тёмная в утреннем свете, и я поднёс руку, не начиная нового объяснения. На этот раз между моим телом и его ртом не было чашки, перевязки, разговора, ожидания. Руднёв принял кровь непосредственно, свежую, с моей руки. Я поддерживал его, слушал дыхание и старался видеть друга, а не исполнение единственной ещё не проверенной мысли.

Он пил медленно. Один раз остановился, перевёл дыхание и сам вернулся к моей руке. Я хотел спросить, всё ли хорошо, и не спросил: ничто здесь не могло быть названо хорошим заранее. Достаточно было того, что он в сознании, понимает, что делает, и продолжает по собственному решению.

Когда он отстранился, я сразу закрыл рану. Доктор выпил немного воды, поморщился и попытался пошутить, но передумал. Я помог ему лечь удобнее. Он благодарно кивнул, не открывая рта. Мы оба устали от того, как много обычных слов стало опасно произносить.

Некоторое время ничего не происходило. Я сидел рядом, держал пальцы на его запястье и слышал неровный пульс, знакомый ещё до попытки. Не мог понять, сколько проходит времени. Часы были видны, но каждый раз, когда я смотрел, приходилось вспоминать, на каком месте стояла стрелка прежде. Память, которая столько лет казалась преимуществом, теперь сохраняла слишком много похожих ожиданий.

В комнате было тепло. За дверью кто-то осторожно поставил ведро, затем шаги удалились. Я знал, что Анна рядом, и был благодарен за то, что она не входит с вопросом, на который мы ещё не можем ответить.

Руднёв открыл глаза и попросил убрать край одеяла с груди. Я убрал. Он сглотнул, посмотрел на печь, потом на меня.

— Жарко, — сказал он.

Я уже слышал это слово прежде. В других комнатах, от других людей. Оно ничего не доказывало. Могло означать реакцию, вред, очередную надежду, которую придётся исправлять в тетради. Я хотел сказать именно это, чтобы не позволить себе обрадоваться, но увидел, как он сжимает пальцами простыню.

— Снять ещё? — спросил я.

Руднёв не ответил сразу. Дыхание изменилось, стало осторожным, будто движение воздуха причиняло боль. Я подался ближе, чувствуя, как всё во мне возвращается к ночному страху, и одновременно пытаясь различить хоть что-нибудь, чего раньше не было.

Он посмотрел на мою перевязанную руку, затем на лицо. Во взгляде не было ответа. Только усилие говорить и просьба, которую я понял без слов: оставайтесь.

— Я здесь, Алексей Матвеевич. Где болит?

Он закрыл глаза. Пальцы медленно потянули простыню к себе, потом остановились. Я положил ладонь ему на плечо и почувствовал напряжение, которого не мог снять ни силой, ни знанием.

Руднёв снова открыл глаза, попытался вдохнуть ровнее и очень тихо сказал:

— Очень жарко и больно.

Конец второй книги

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Послесловие автора

Дорогие читатели!

Спасибо, что дошли до конца второго тома. За этой простой фразой для меня стоит многое: ваше время, ожидание продолжения, терпение к паузам и готовность возвращаться к истории, даже когда я сам двигался медленнее, чем рассчитывал. Спасибо тем, кто писал комментарии, спорил с героями, замечал ошибки, задавал вопросы. И тем, кто читал молча, тоже спасибо. Не всякое участие должно быть заметным, чтобы иметь значение.