— Зато напечатали.

— Через сто лет напишут, что какой-нибудь немец первым доказал, а русский провинциальный врач «высказывал отдельные догадки».

— Австриец.

— Что?

— Ландштейнер. Он вроде из Вены.

Руднёв медленно повернулся.

— Вы знали фамилию и всё это время молчали?

— Я говорил. Кажется.

— Нет, Михаил. Если бы вы назвали мне человека, который украдёт моё открытие через семьдесят лет, я бы запомнил.

— Он не украдёт. Сам откроет.

— Ещё хуже.

Он посмеялся, но потом долго смотрел на свою статью.

— Знаете, что обиднее всего?

— Что?

— Я понимаю, почему так будет. У него будет лаборатория лучше. Другие методы. Другие врачи смогут повторить. А у меня половина доказательств заперта в ящике, потому что если объяснить, зачем мы вообще начали этим заниматься, статью не просто не напечатают. Меня могут признать безумцем.

— Вам важно имя?

Он подумал.

— Раньше сказал бы, что нет. Теперь — да. Немного. Не памятник. Не чин. Просто чтобы кто-нибудь через много лет открыл старый журнал и понял: мы видели это раньше.

Я кивнул.

— Значит, будем писать так, чтобы осталось.

— «Будем»?

— Вы пишете. Я мешаю.

— Это уже точное распределение обязанностей.

* * *

Тем временем. Омск, лето 1833 года

После подавления польского восстания дорога на восток снова наполнилась людьми, которые отправлялись в Сибирь не по своей воле.

В Омске оказалось множество поляков — бывших участников восстания, солдат, людей шляхетского происхождения, образованных горожан. Часть распределяли по службе и местам поселения, часть находилась под надзором.

Для города это было заметно.

Новые лица.

Чужая речь.

Люди, которые ещё несколько лет назад жили в Варшаве, Вильно или других городах западной части империи, теперь стояли в омских дворах, казармах и канцеляриях.

Власть относилась к ним настороженно.

С лета 1833 года в Омске начали ходить слухи о возможных заговорах среди ссыльных поляков. Следствие и подозрения растянутся на годы. Часть обвинений окажется преувеличенной, часть людей получит суровые наказания, которые потом будут смягчать.

Для чиновников это была проблема безопасности.

Для местных жителей — новая тема разговоров.

Для самих поляков — продолжение поражения, которое не закончилось вместе с последним сражением.

А для меня их появление стало неприятным напоминанием о том, как быстро историческое событие превращается в конкретного человека у твоих ворот.

* * *

Первого поляка, с которым я действительно разговорился, звали Ян Каминьский.

Он пришёл не ко мне.

Его привёл к Руднёву знакомый военный врач: молодой мужчина с плохо сросшейся рукой и затяжной болью после ранения. Лицо худое, речь аккуратная, русский хороший, хотя с заметным акцентом.

Руднёв осмотрел руку и сказал, что чудес не будет.

— Кость уже срослась. Переломить и складывать заново я не стану, если рука хоть как-то работает. Можно уменьшить боль, разработать движение, но прежней не станет.

Каминьский кивнул.

— Честнее, чем предыдущий доктор. Он обещал, что через месяц буду фехтовать.

— Если хотите фехтовать, возьмите саблю в другую руку.

— Этому уже поздно учиться.

— Никогда не поздно плохо фехтовать.

Я засмеялся.

Каминьский посмотрел на меня и спросил:

— Вы тоже доктор?

— Нет. Я здесь человек, который носит тяжёлое и задаёт лишние вопросы.

— Полезная специальность.

Разговор продолжился после осмотра. Оказалось, он учился, интересовался естественными науками, читал по-французски и по-немецки. Не врач, но достаточно образованный, чтобы понимать, о чём говорит Руднёв.

На следующий приём он принёс старый европейский журнал.

— Здесь статья про переливание, — сказал он. — Вы спрашивали, какие издания мне доступны.

Руднёв взял журнал так, будто ему подарили золото.

Я насторожился.

Не потому что Каминьский сделал что-то подозрительное.

Наоборот.

Он был именно тем человеком, которого легко захотеть приблизить: образованный, полезный, с доступом к языкам и литературе.

А значит — опасный для нашей тайны.

Через несколько недель Руднёв предложил платить ему за переводы медицинских статей.

— Нет, — сказал я сразу.

— Почему?

— Потому что он будет видеть слишком много.

— Он будет переводить опубликованные статьи, Михаил. Не наши тетради.

— Начнёт спрашивать, зачем вам именно это.

— Люди постоянно спрашивают. Можно не отвечать.

— Он умный.

— Именно поэтому переводит лучше Фёдора, который немецкий знает на уровне названий лекарств.

Я раздражался, понимая, что аргументов мало.

— После декабристов, после поляков, после всех этих следствий вы хотите привести в дом ссыльного и посадить рядом с исследованиями крови?

Руднёв посмотрел внимательно.

— Вы сейчас боитесь за тайну или потому, что он поляк под надзором?

— За тайну.

— Тогда сформулируйте правило без национальности и политики.

Это было неприятно.

— Никто, кроме нас, не видит тетради. Никто не работает с моей кровью без вашего присутствия. Переводы — отдельно.

— Вот. Уже лучше.

— И он не должен оставаться один в кабинете.

— Михаил, вы становитесь скучным домовладельцем.

— Зато живым.

Каминьский начал переводить.

О симбиоте не узнал.

Но благодаря ему Руднёв получил доступ к материалам, которые раньше доходили с огромным опозданием или не доходили совсем.

Иногда большое изменение происходило не потому, что попаданец принёс технологию из будущего.

А потому, что рядом оказался человек, знавший язык.

* * *

Осенью долг снова напомнил о себе.

Сезон оказался средним. Мы заработали достаточно, чтобы жить, но меньше, чем нужно для полного расчёта с Баженовым.

Я предложил продать оставшееся золото.

Кочетов возразил.

— Если всё вынем сейчас, потом любой плохой год — и снова полезем занимать.

Анна предложила продать часть восточного направления целиком другому купцу.

Я вспылил.

— Это самое прибыльное.

— Было.

— И ещё будет.

— Возможно. Но оно же самое прожорливое. Подводы, люди, запасы, кредит. Мы держим половину денег в дороге.

— Если продадим сейчас, отдадим будущее.

— А если не продадим, можем отдать настоящее.

Разговор растянулся на два вечера.

Кочетов принёс цифры. Анна — список семей, которые зависели от нашей работы в Омске. Я — прогноз на три года, которому сам доверял всё меньше по мере того, как говорил.

В какой-то момент Руднёв, до того молчавший, спросил:

— Михаил, ради чего вы сохраняете именно эту часть дела?

— Она приносит больше всего.

— Не сейчас. Я спрашиваю не о цифрах.

Я понял не сразу.

Золотое направление было моим.

Не юридически.

В голове.

Я нашёл первые крупинки. Я таскал мешки. Я придумал перейти к снабжению. Каждая подвода на восток напоминала, что однажды я сумел увидеть возможность раньше других.

Продать это означало признать, что этап закончился.

— Потому что я его начал, — сказал я.

Анна кивнула.

— Вот теперь честно.

Я посмотрел на расчёты.

— Сколько дадут?

Кочетов назвал сумму.

Её хватало закрыть Баженова и оставить запас.

— Продаём половину доли, — сказал я. — Не всё. Оставляем право поставлять через их сеть наши изделия отсюда. И договариваемся о фиксированной оплате перевозок, если они используют наших людей.

Анна улыбнулась.

— Вот это уже похоже на разговор, а не на похороны вашей молодости.

— Я ещё молодой.

Руднёв кашлянул.

— Конечно. Особенно рядом со мной.

Он сказал шутливо, но смех быстро перешёл в кашель.