— Сядьте.

— Обычно после этой фразы случается что-нибудь дорогое.

— На этот раз чужое.

Он протянул письмо.

В нём рассказывалось о петербургском акушере Андрее Мартыновиче Вольфе, который весной перелил роженице, умиравшей от кровотечения, кровь её мужа. Женщина выжила.

Я знал эту историю.

Знал дату приблизительно, знал, что это считается первым успешным переливанием крови в России, знал про Бланделла и мужа-донора.

Но читать об этом на листе, который держал Руднёв, оказалось совсем не то же самое, что помнить строчку из будущего.

— Ну? — спросил он.

Я поднял глаза.

— Получилось.

— Это я прочитал.

— Тогда чего вы от меня хотите?

— Вы знали.

Не вопрос.

Я вздохнул.

— Знал, что примерно в это время будет успешное переливание в Петербурге. Не помнил точно, когда дойдёт известие до нас.

Руднёв снял очки и положил их на стол.

— И молчали.

— Да.

— Почему?

Я заранее думал, что скажу, если разговор случится. Объяснение казалось разумным до тех пор, пока его не пришлось произнести вслух.

— Потому что хотел, чтобы вы узнали как врач, а не как человек, которому я снова рассказываю готовый конец истории. Вы и так слишком часто работаете с ощущением, что где-то через сто лет уже есть правильный ответ.

Он долго смотрел на меня.

— Очень благородно.

— Алексей Матвеевич…

— Нет, подождите. Дайте насладиться. Вы решили, какая информация полезна мне для работы, а какая испортит впечатление от открытия. Это новый уровень заботы.

Я почувствовал, что начинаю злиться.

— Если бы сказал два года назад, что изменилось бы? Вы бы поехали в Петербург ждать Вольфа у двери?

— Возможно, я внимательнее следил бы за работами Бланделла. Возможно, написал бы людям, которые имеют доступ к столичным журналам. Возможно, ничего бы не изменилось. Но это был бы мой выбор.

Последняя фраза ударила точнее всего.

После стольких разговоров о согласии я умудрился сделать то же самое с информацией.

Я сел.

— Хорошо. Был неправ.

Он ещё некоторое время сердился по инерции, потом неожиданно улыбнулся.

— И всё?

— А что вы хотите? Чтобы я три дня защищал очевидную глупость?

— Раньше защищали дольше.

— Старею.

— Нет. Вот это как раз моя привилегия.

Напряжение ушло не полностью, но достаточно, чтобы мы снова вернулись к письму.

— Муж, — сказал Руднёв. — Просто взял кровь мужа.

— Если повезло с группой.

— Именно.

Он постучал пальцем по столу.

— И теперь все будут повторять, не зная, почему у одного получится, а другой умрёт.

— Поэтому ваши работы важны.

— Наши работы, Михаил. Не делайте вид, что четыре группы мне приснились.

— Если написать правду о происхождении идеи, журнал закроют вместе с нами.

— Поэтому моё имя останется на бумаге, а ваше — в тетради.

Он сказал это спокойно, но мне стало неприятно.

Не из-за славы. Я не хотел, чтобы через двести лет в учебнике было написано: «группы крови открыл фельдфебель Андреев из будущего». Сама мысль звучала как плохой роман.

Но я вдруг понял другое.

Если исследования Руднёва забудут, от всей нашей работы не останется даже следа.

Кроме меня.

А я, судя по всему, мог пережить ещё очень многих.

* * *

Тем временем. Санкт-Петербург, 20 апреля 1832 года

Женщина, к которой вызвали Андрея Вольфа, умирала после родов от тяжёлой кровопотери.

Врачи той эпохи знали это состояние слишком хорошо. Иногда роды проходили благополучно, ребёнок жил, мать ещё разговаривала — и через короткое время начиналось кровотечение, которое невозможно было остановить привычными средствами.

Организм буквально оставался без крови.

Вольф решился на переливание.

Донором стал муж пациентки.

Он использовал методику, связанную с работами английского акушера Джеймса Бланделла, который уже много лет пытался сделать переливание человеческой крови практическим способом спасения при смертельной кровопотере.

Вольф не знал групп крови.

Не знал резус-фактора.

Не мог заранее проверить совместимость так, как её будут проверять позднее.

Ему помогли опыт, обстоятельства и удача.

Женщина выжила.

С этого дня в истории российской медицины останется его фамилия.

А в нескольких тысячах вёрст к востоку другой врач, уже много лет смешивавший кровь разных людей и пытавшийся доказать, что она неодинакова, узнает об успехе из письма.

История не обязана быть справедливой к тому, кто начал раньше.

Ей достаточно того, кого заметили.

* * *

Руднёв переживал новость странно.

Первые несколько дней он был раздражён. Потом начал собирать всё, что мог достать о случае Вольфа и новых попытках переливания. Затем раздражение сменилось почти азартом.

— Теперь спорить будет легче, — сказал он. — До сих пор половина возражений сводилась к тому, что переливание само по себе безумие. Теперь есть русский успешный случай. Значит, обсуждать придётся уже не «можно ли», а «как».

— И вот тут появляетесь вы со своей пробой совместимости.

— Если редактор снова не вырежет половину текста как «недостаточно подтверждённую».

— Тогда отправим ещё раз.

Он посмотрел с подозрением.

— Вы сегодня необычно поддерживаете публикацию.

— Исправляюсь за информационную диктатуру.

— Не переусердствуйте. Мне будет не о чем на вас жаловаться.

Работа действительно ускорилась.

Не потому что Вольф дал нам новые знания о симбиоте. Он не дал ничего. Но после его успеха Руднёв получил повод написать более уверенную статью о необходимости предварительной проверки крови до переливания.

Мы снова собирали образцы.

Уже не десятки бессистемно, как в начале, а серии наблюдений. Руднёв пытался описывать реакции так, чтобы другой врач мог повторить их с доступными средствами. Мне пришлось несколько раз напомнить ему, что современный термин «агглютинация» я помню, но объяснить химическую природу явления не могу.

— Вы очень удобно устроились, — ворчал он. — Название есть, причины нет.

— У меня ещё есть «антитела».

— Что такое?

— Не спрашивайте.

— Теперь обязательно спрошу.

Я попытался объяснить. Через пять минут сам понял, что путаюсь.

— В общем, в жидкой части крови есть вещества, которые реагируют на чужие признаки клеток.

— Какие вещества?

— Белковые.

— Какие именно?

— Алексей Матвеевич, я не иммунолог.

— Кто?

— Врач будущего, которого сейчас ещё нет как отдельной специальности.

— Очень удобно. Всегда можно сослаться на отсутствующего коллегу.

Мы засмеялись, но разговор дал направление. Руднёв перестал пытаться выжать из моей памяти готовую систему и сосредоточился на наблюдаемом: какая сыворотка с какой кровью даёт заметную реакцию, какие сочетания повторяются, какие нет.

И снова упёрлись в плюс и минус.

Я знал, что резус существует.

Знал, что положительный встречается чаще отрицательного.

Знал, что особенно важен он при беременности и переливаниях.

На этом уверенность заканчивалась.

— А обнаружить как? — спрашивал Руднёв.

— В моё время берут кровь и определяют.

— Это я уже понял. Чем определяют?

— Реактивом.

— Каким?

— Специальным.

— Михаил, если ещё раз скажете «специальным», я вас выгоню из собственного кабинета.

— Это наш кабинет.

— Тогда выйду сам и оставлю вас наедине с вашими глубокими знаниями.

Проблема была серьёзной. Четыре группы мы могли хотя бы приблизительно восстановить наблюдением. С резусом всё выглядело иначе. Обычное смешивание крови здоровых людей не давало нам понятной второй системы.

Я начал сомневаться в собственной памяти.

Не в существовании резус-фактора — это знал твёрдо. В том, насколько важен он именно для наших опытов.