— Хотя бы сутки.

— Лежите сегодня. Завтра поедете.

Она вернула бумагу и ушла к кухне.

Всё было правильно.

Свобода не отменяла обязательств.

Она только делала их моими.

* * *

Первые месяцы после отставки я постоянно ловил себя на ожидании приказа.

Просыпался до рассвета, хотя вставать никто не требовал. За едой автоматически считал людей. В дороге отмечал, где поставить часового. Если кто-нибудь из работников опаздывал, первая формулировка в голове начиналась со слова «приказываю».

Кочетов однажды не выдержал.

— Михайла, ты теперь нам кто?

— В каком смысле?

— Вот именно. Если хозяин — скажи. Если товарищ — не командуй так, будто мы завтра в караул.

Мы стояли на складе, где три мужика разгружали ящики с железом. Я только что в третий раз объяснил, как их ставить, хотя Кочетов занимался грузами ещё тогда, когда я думал, что хороший бизнес состоит из купить подешевле и продать подороже.

— Я деньги вложил.

— Я тоже.

— Меньше.

Он прищурился.

— Значит, чем больше денег, тем громче голос?

Я уже открыл рот, потом закрыл.

Один из грузчиков старательно смотрел в сторону.

— Ладно. Как ставить будешь?

— Так же, как ты сказал. Только потому, что так удобнее, а не потому что фельдфебель велел.

Это было унизительно и полезно.

Армия научила меня отвечать за людей. Теперь приходилось учиться жить среди тех, кто мог в любой момент сказать: «Не нравится — делай сам».

Анна в этом деле была ещё хуже Кочетова.

Она вообще не признавала мой бывший чин аргументом.

— Мы расширяемся слишком быстро, — сказала она вечером, когда я разложил на столе расчёты новой партии инструмента.

— Спрос растёт.

— Спрос сегодня растёт. А вы считаете, будто будет расти всегда.

— Золото никуда не денется.

— Золото — нет. Покупатели могут.

— В тайгу всё больше людей идёт.

— И всё больше купцов везёт им те же лопаты. Вы не один вспомнили, что старателю надо есть.

Я постучал пальцем по цифрам.

— Даже при снижении цены остаётся прибыль.

— Если груз дойдёт. Если приказчик не сбежит. Если лошади не падут. Если вам не придёт в голову снова самому уехать на месяц мыть золото.

— Последнее вообще не относится к расчётам.

— Как раз относится. Каждый раз, когда вы уезжаете, Кочетов ругается, я считаю дважды, а Руднёв делает вид, что не ждёт вас у ворот.

Я посмотрел на Алексея Матвеевича. Он сидел у печи с книгой и очень внимательно изучал одну страницу уже минут десять.

— Я ничего не жду, — сказал он.

— Конечно, — ответила Анна. — Вы просто каждый вечер спрашиваете, не приехали ли обозы с востока.

— Это научный интерес.

— К Михаилу?

— К обозам.

Я убрал расчёты.

— Хорошо. Партию не увеличиваем до весны.

Анна кивнула так спокойно, будто не только что выиграла спор.

Руднёв перевернул наконец страницу.

— Отставка идёт вам на пользу.

— Чем именно?

— Вы начали иногда слышать слова «не надо» до того, как всё испортите.

Я хотел напомнить ему несколько его собственных медицинских решений, но посмотрел на руки, которыми он держал книгу, и передумал.

На большом пальце дрожала едва заметная жилка.

Раньше я не видел её.

Или не хотел.

* * *

Весной мы впервые серьёзно заговорили о собственном большом доме.

Не богатом особняке. Мне не нужны были колонны, гостиные и комнаты, в которые заходят раз в месяц, чтобы вытереть пыль. Нужен был двор, где помещались бы склады, жильё для нескольких работников, отдельная тёплая комната Руднёву и место для кабинета, которое не приходилось каждый вечер освобождать от мешков, детских вещей и чужих инструментов.

Анна выслушала и сказала:

— Значит, хотите съехать.

— Я хочу, чтобы вы поехали с нами.

Она нахмурилась.

— «Вы» — это кто?

— Вы, дети, те, кто сейчас живёт здесь и хочет продолжать дело. Не весь Омск.

— А хозяином будете вы.

— Если куплю дом — да.

— Вот этого я и не хочу.

Разговор неожиданно стал тяжёлым.

— Почему?

— Потому что сейчас этот двор мой. Маленький, кривой, половина крыши течёт, но мой. А у вас будет большой дом, ваши деньги и ваше решение. Сегодня вы скажете: «Живите». Через пять лет поссоримся — и куда я с детьми?

Я почувствовал, как внутри привычно поднимается раздражение. Хотелось объяснить, что я не такой человек, что никогда не выставлю её на улицу, что после всего пережитого она могла бы знать меня лучше.

Но именно этого она и боялась — обещания, которое зависит от моего характера.

— Что вы предлагаете?

Анна немного расслабилась. Видимо, ждала спора.

— Если берём новый двор, доля должна быть записана. Моя. И Кочетова, если он вкладывается. Чтобы никто никого не держал милостью.

Я молчал достаточно долго, чтобы Руднёв отложил книгу.

— Михаил, — сказал он спокойно, — она права.

— Я знаю.

— По лицу не видно.

— Мне можно знать и не радоваться одновременно.

Анна чуть усмехнулась.

— Тогда договорились?

— Сначала найдём дом. Потом разберёмся, как правильно оформить.

— Вот теперь договорились.

Позже, уже ночью, я долго лежал без сна.

Двадцать пять лет я мечтал, что однажды никто не сможет распоряжаться моей жизнью без согласия.

И едва получив это право, первым делом предложил другим жить на моей земле и моём слове.

Привычки менялись медленнее статуса.

В соседней комнате кашлянул Руднёв.

Один раз.

Потом второй.

Я прислушался.

Тишина.

И понял, что наша настоящая спешка всё это время была не со службой, не с золотом и даже не с домом.

Она сидела за стеной, старела и всё чаще делала вид, что просто устала.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Глава 12

Восточная болезнь

Глава 12. Восточная болезнь

Омск — Москва — Петербург, 1830 — 1831 годы

Весной 1830 года мы нашли дом, который понравился всем по разным причинам.

Мне — двором.

Анне — двумя отдельными половинами, где можно было жить рядом и не друг у друга на голове.

Кочетову — сараем и навесом, под которые помещалось столько товара, что он впервые за всё время нашего общего дела сказал: «Ну, это уже похоже на хозяйство».

Руднёву понравилась комната с двумя окнами.

Он вошёл туда, постоял у стены, посмотрел, как падает свет, и спросил:

— А стол здесь встанет поперёк?

— Если хороший стол.

— Значит, найдём хороший.

Хозяин, пожилой чиновник, переезжавший к сыну, наблюдал за нами с выражением человека, который ещё не решил, продаёт ли дом состоятельным людям или впускает организованную шайку. Особенно его смущало, что деньги приносил я, вопросы задавала Анна, строения осматривал Кочетов, а Руднёв интересовался только окнами, водой и тем, можно ли поставить во дворе отдельную печь для кипячения инструментов.

— Вы лекарь? — наконец спросил хозяин.

— Бывает.

— А господин Андреев?

Руднёв повернулся ко мне.

— Он теперь свободный человек. Пока ещё сам не понял, чем это опасно.

Я попросил Алексея Матвеевича помолчать хотя бы до подписания бумаг.

Сделка заняла дольше, чем я ожидал. Анна настояла, чтобы её долю не оставляли на словах. Кочетов тоже вложился и потребовал зафиксировать, что складские строения относятся к общему делу, а не к моему личному дому. Пришлось несколько раз ходить к человеку, который понимал в бумагах лучше нас, переписывать условия и слушать, как он объясняет очевидные вещи так, будто перед ним трое особенно способных детей.