Тем временем. Берикуль, август 1828 года

То, что для меня оставалось тайной вылазкой, для купцов Поповых становилось промышленным делом.

После смерти Егора Лесного сведения о его работах не исчезли. Воспитанница или близкая ему женщина указала места поисков. 11 августа 1828 года Андрей Попов подал официальную заявку на участок по реке Берикуль.

Эта бумага стала одной из точек, с которых обычно отсчитывают промышленную добычу россыпного золота в Сибири.

Разница между Егором Лесным и Поповыми состояла не только в происхождении и деньгах.

Один человек мог найти богатую щель, промыть несколько вёдер гравия и спрятать добычу за пазухой.

Купец мог нанять десятки людей, купить лошадей, инструменты, продовольствие, организовать доставку и потратить на разведку сумму, превышающую состояния многих дворян.

Золото переставало быть случайной находкой.

Оно становилось отраслью.

В 1829 году первая Берикульская площадь даст около полутора пудов золота — десятки килограммов металла за один сезон. Ещё через год результат вырастет в несколько раз.

Но вместе с золотом в тайгу пойдут люди.

А людям ежедневно нужны будут вещи, которые сами по себе не блестят.

Лопаты.

Кирки.

Сапоги.

Соль.

Мука.

Лошади.

Верёвки.

Тёплая одежда.

И человек, который способен доставить всё это туда, где вчера не было даже дороги.

Я понял это не в момент, когда услышал о заявке Поповых.

Позже.

Когда увидел очередь за плохой лопатой.

* * *

Лопата стоила втрое дороже, чем в городе.

Я переспросил.

Продавец решил, что торгуюсь.

— Не нравится — ищи дешевле.

За моей спиной уже стояли двое.

Один купил.

Я вышел из лавки и минут десять смотрел на людей вокруг.

Каждый приехал за золотом.

Почти никто не знал, найдёт ли.

Но все уже потратились на дорогу, еду, инструмент и лошадей.

И тут в голове всплыла другая золотая лихорадка.

Аляска.

Калифорния.

Фраза, которую я слышал десятки раз: надёжнее всего во время золотой лихорадки продавать лопаты.

— Идиот, — сказал я вслух.

— Чего? — спросил прохожий.

— Не вам.

Я посчитал вечером.

Потом ещё раз.

Самому мыть золото выгодно, если повезёт.

Возить инструмент выгодно, если золото ищут другие.

А они уже искали.

Я написал Анне и Руднёву, потом Савве Артемьеву и его отцу.

Семья Артемьевых оказалась полезнее любого самородка.

Савва за год стал хуже. Чахотка медленно ела его, но голова оставалась ясной. Пока отец хотел лечить сына, сын хотел заниматься делом.

— Вы тогда спрашивали про перевозки, — напомнил он. — Отец решил, что вы контрабандист.

— А сейчас?

— Сейчас думает, что золотопромышленник.

— Он ошибается оба раза.

— А я думаю, что вы сами пока не знаете.

Савва предложил людей и кредит на первую крупную партию инструмента в обмен на долю.

Я согласился не сразу.

Раньше мне хотелось всё контролировать самому. Теперь пришлось признать: я не могу одновременно служить, заниматься Руднёвым, мыть золото и командовать десятком подвод.

Анна взяла на себя часть омских расчётов и хранения.

Не потому что знала про золото всё.

Она знала ровно столько, сколько было необходимо: я вложился в снабжение людей, работающих на востоке; доход хороший; риск тоже.

— Сколько вложили? — спросила она.

Я назвал сумму.

Она села.

— Вы больной.

— Алексей Матвеевич говорит то же самое.

— Он про другое.

Первая партия едва не разорила нас.

Две подводы застряли. На одной лошади пали. Часть железа пришла позже, когда цена уже снизилась. Один приказчик исчез с деньгами.

Я понял, что телевизионная фраза «продавай лопаты» не включает раздел «как не потерять половину товара на дороге».

Но вторая партия прошла лучше.

Третья — ещё лучше.

Я использовал то, что накопил за годы служебных поездок: маршруты, места смены лошадей, людей, которым можно доверить груз, расстояния, где выгоднее зимник, а где летняя дорога. Память превращала десятки мелких сведений в систему.

Я не строил железную дорогу на сто лет раньше.

Я просто реже отправлял телегу туда, где она гарантированно ломалась.

К осени 1829 года доход от снабжения впервые превысил стоимость золота, которое я добыл собственными руками.

Я испытал странное разочарование.

Оказалось, что несколько недель стоять по колено в воде было менее выгодно, чем правильно посчитать мешки муки.

Руднёв воспринял новость спокойно.

— Я говорил, что бумага полезнее лопаты.

— Никогда вы этого не говорили.

— Теперь говорю.

Деньги изменили исследования.

Не сразу и не чудом.

Но мы перестали выбирать между новой медицинской книгой и стеклянной посудой. Руднёв мог выписывать инструменты. Платить за доставку иностранных публикаций. Содержать отдельное помещение. Вознаграждать людей за участие в безопасных пробах крови.

Главное — мы получили возможность наблюдать больных дольше.

И первым серьёзным пациентом стал Савва.

Тем временем. Европа и Россия, конец 1820-х годов

За пределами Сибири переливание крови переставало быть старой медицинской причудой.

Английский акушер Джеймс Бланделл продолжал опыты, начатые в 1818 году. Он совершенствовал инструменты и методику, стремясь сделать то, что несколько десятилетий считалось почти запретной границей медицины: вернуть человеку утраченную кровь кровью другого человека.

Особенно очевидной необходимость была при послеродовых кровотечениях. Женщина могла быть здорова утром и умереть вечером только потому, что врач не умел быстро вернуть объём крови.

К концу десятилетия сообщения Бланделла становились известнее. В 1829 году будет опубликован один из его успешных случаев спасения женщины после тяжёлого акушерского кровотечения.

В Петербурге эти работы читали.

В Омске Руднёв получал сведения поздно, иногда через пересказы, иногда через журналы спустя месяцы.

Но теперь он уже не воспринимал Бланделла как доказательство собственной правоты.

Он воспринимал его как конкурента, о существовании которого конкурент не подозревал.

— Англичанин делает приборы, — раздражённо говорил Алексей Матвеевич. — А у нас половина врачей ещё спорит, допустимо ли вообще переливать кровь.

— Зато у вас четыре группы.

— У меня статья, которую половина читателей считает ошибкой.

— Через семьдесят лет подтвердят.

— Через семьдесят лет я буду очень горд.

Он сказал это легко.

Я не засмеялся.

Руднёв заметил.

— Не начинайте.

— Я ничего.

— У вас лицо человека, который снова собирается меня спасать против моей воли.

— Уже не собираюсь.

— Врёте лучше, чем раньше.

Савву привезли в Омск в октябре.

Дорогу он перенёс плохо. Кашель усилился, несколько раз была кровь. Но семья обеспечила отдельную комнату, питание и всё, что требовал Руднёв.

Ни я, ни Алексей Матвеевич не обещали излечения.

Сначала мы сделали то, что могли делать честно: режим, питание, воздух, наблюдение, облегчение симптомов.

Потом Савва сам спросил о крови.

— Отец рассказал, что вы ей занимаетесь.

Руднёв нахмурился.

— Ваш отец рассказывает слишком много.

— Он считает, что за деньги купил право знать.

— Не купил.

Савва посмотрел на меня.

— А вы что скажете?

— Что кровь не лечит чахотку.

— Но вы проверяете что-то ещё.

Я почувствовал знакомый холод.

Пётр тоже заметил слишком много.

— Мы изучаем восстановление организма, — сказал Руднёв прежде, чем я успел ответить. — И есть гипотеза. Очень слабая. Опасная. Без гарантий.

Он не сказал про симбиота.

Никому.

Правило оставалось.

Савва усмехнулся.