Мин посмотрел на меркнущее небо Разлома и крепче сжал древко «Драконьего Хребта».

Что ещё этот старый пёс знал об отце?

Глава 20

Торг у порога

Цюй Тао положил перевязанную руку на колено так, чтобы Мин хорошенько её разглядел. Загонщик пришёл на рассвете, как и обещал. За ним по разбитой лестнице ковылял один сборщик с окованным сундуком на спине. Старик уселся возле порога, подобрал полы халата и принялся поправлять повязку. Сквозь просмоленное полотно на сгибах проступала кровь.

Мин сидел напротив, вытянув ноги. Правая ладонь лежала на навершии «Драконьего Хребта». За плечом выглядывала Ши Эр, ухватившись за его халат; девочка сопела и с любопытством смотрела на сундук. Клякса свернулся у сапог начертателя. Белые глаза лиса следили за здоровой рукой гостя.

Цюй Тао покосился на подпалину возле порога. Здесь, во время первой стычки, защита Тан сожгла его сборщика. Старик подвинул ногу подальше от белого камня и улыбнулся.

— Доброго здравия под этим расколотым сводом, юный господин Лу, — заговорил старик. Он растягивал слова и улыбался Мину так, словно они расстались в прошлый раз хорошими друзьями. — Ночь выдалась на редкость ветреной. Надеюсь, сквозняки в древней библиотеке не слишком докучали вашему отдыху?

Мин склонил голову к плечу, не убирая пальцев с костяного шеста.

— Сквозняки здесь терпимые, старик, — отозвался юноша. — В библиотеке сухо, старый камень тепло держит. А вот гляжу я на тебя и думаю: к непогоде ведь кости обычно крутит. Как там твои два отрезанных пальца? Сильно ноют на рассвете, или ты уже приучился чесать затылок культей?

Здоровая ладонь Цюй Тао сжалась на краю ступени. Костяшки побелели, из-под ногтя выкрошился серый шлак. Старик продолжал улыбаться, только шрам на щеке натянулся.

— Молодость остра на язык. — Старик покачал головой. — Молодость верит, будто отсеченная плоть — это великая потеря. Проживешь в этом месте хотя бы десяток зим, юный господин, и поймешь: пальцы, уши, куски шкуры — все это пустая шелуха, которую не жалко сбросить, лишь бы удержать дыхание в груди. Мы с тобой начали разговор не с того конца. Совсем не с того.

Загонщик развел руками, насколько позволяла перевязка:

— Зачем нам скалить зубы над этой пропастью? Нас здесь только двое живых людей, если не считать вон той прелестной сиротки за твоей спиной. Разлом захлопнул створки. Ни Совет старейшин Чияня, ни великие владыки Дворца не дотянутся сюда своими длинными руками. Мы заперты в одной глубокой яме, Лу Мин. И если мы станем рвать друг другу глотки из-за пары дохлых коров, то окончим дни в брюхе первой же слепой матки.

— Какая трогательная забота, — Мин чуть усмехнулся одними уголками губ. — Ты обещал снять с меня кожу, а вчера едва не посадил девочку на костяной поводок. А сегодня приполз на рассвете с песнями о братской доле. Что изменилось, Цюй Тао? Рука болит, или стадо без пастуха разбегается?

Цюй Тао вздохнул и потёр ладонью лоб. На миг с лица ушла улыбка, и Мин увидел, как сильно тот устал. Похоже, об этом загонщику и впрямь хотелось поговорить.

— Изменилось то, юный господин Лу, что я впервые встретил того, кто понимает начертанное слово. Пятьдесят лет… — загонщик поднял единственный глаз к висящим над головой перевернутым хребтам. — Пятьдесят долгих лет я разговариваю исключительно со скотиной. С костяными болванками, в чьих суставах только и есть, что скрип, да с тупыми матками, которые на любой вопрос отвечают плевком кислоты. Ты первый за столько лет на этом Дне, кто способен связать три слова в ответ.

Старик убрал руку со лба и стряхнул с пальцев серую пыль:

— При прошлом открытии Врат Дворец послал на этот континент целый караван. Сотня отборных мастеров, двенадцать знамен, лучшие следопыты северных пределов. Наш род Цюй снарядил меня — лучшего из своих загонщиков, чтобы найти башню Девятой и надеть на нее ошейник. Мы шли по следам древних карт, теряли людей в ледяных буранах Белого Безмолвия, но башня уходила от нас все семь дней. Она кружила по разлому, меняла ярусы, словно живая тварь. А на седьмой день, когда Врата над Чиянем начали сходиться, ударил пространственный шторм.

Цюй Тао сплюнул на камень:

— Нас сорвало с перевала и швырнуло на это Дно. Все остальные сдохли в первую же неделю: их расплющило тяжестью пустоты, потому что их нефритовые цацки раскололись при падении. Я выжил лишь потому, что успел вбить три шипа в холку первой попавшейся матки. Забился под ее панцирный козырек, залез в живую слизь под брюхо, прямо в перламутровую оболочку, и дышал ее вонью целый год, пока вокруг выли Остовы. Потом научился вшивать эту ткань себе под жилы, научился жрать сырые ядра личинок и ставить клейма на все, что имеет хоть каплю циркуляции. Я стал хозяином этой падали. Но из ямы так и не выбрался.

Старик умолк. Мин смотрел на выпуклый шов у его запястья. Под серой кожей там проступала перламутровая полоска. Полвека вшивать в себя куски чудовищ, чтобы пережить ещё один шторм… Теперь хотя бы понятно, почему этот старый пёс так жадно цеплялся за любую возможность выбраться.

— А двадцать лет назад, — голос загонщика стал тише, — здесь объявился чужак.

Мин подобрался, пальцы на «Драконьем Хребте» непроизвольно напряглись, но лицо юноши осталось неподвижным.

— Небесные Врата тогда стояли закрытыми, — продолжал Цюй Тао, глядя на начертателя. — До их срока оставалось ещё около двадцати зим. Ни один караван с Чияня не мог пройти сквозь верхний барьер. Однако этот человек просто шел по пепельным барханам, сжимая в руке простой охотничий нож. Без доспехов, без свиты, в простом полотняном халате. Я вывел на него трех лучших сборщиков, хотел сбить с ног, заклеймить и приспособить к выделке кож — живые руки мне всегда были нужны.

Старик медленно поднял искалеченную руку и коснулся пальцем рваного шрама на левой щеке:

— Он оказался слишком быстрым. Быстрее любого мечника, каких я видывал при дворе. Один взмах короткого лезвия — и двое моих сборщиков развалились пополам, а этот след остался на мне на всю жизнь. Он не стал меня добивать. Просто перешагнул и поднялся по этим самым ступеням. На поясе у него висела точно такая же черная стеклянная посудина, какую ты прячешь под халатом. Он вошел в эту башню… и больше наружу не выходил.

Цюй Тао опустил руку и подался вперёд:

— Перед тем как войти, он ещё спросил меня про здешние карты.

Мин поднял глаза.

— Какие карты?

— Закрытых земель. Таких, которые древние спрятали за барьерами. Я сказал, что знаю достаточно укромных нор, и предложил показать одну. За плату, конечно.

Загонщик потёр шрам.

— Он ответил: «Мне нужно укрыть женщину от Дворца. Твои норы найдут за день».

— Что за женщина?

— Имени он мне не назвал. А расспрашивать человека с ножом возле твоего горла — дурная затея.

Мин вспомнил мать у кухонного очага. Перед переходом в Долину она разрушила собственное Ядро, чтобы защитить сына. Если загонщик сейчас не врал, отец ещё задолго до этого добрался до Дна Разлома и искал место, где они смогут жить. На каменной карте Архива сохранились его пометки. Возможно, ответ ждал там же.

Начертатель убрал левую руку под халат и обхватил Чернильницу. Тёплое стекло упёрлось в пальцы.

— И ты показал ему Архив? — спросил он.

— Он сам его нашёл. Шёл прямо сюда, ни разу не свернул. А я стоял у него на дороге.

Вот, значит, как. Отец знал, куда идёт, ещё до встречи с загонщиком. Мин попытался представить его на этих ступенях, с ножом в руке и Чернильницей на поясе. В детстве он видел отца совсем другим: тот возвращался с охоты, садился чинить силки и разрешал сыну возиться рядом. А здесь его запомнили по разрубленным сборщикам и шраму через всю щёку.

Цюй Тао следил за лицом юноши. Мин разжал пальцы на флаконе и вернул руку на колено.

— Я следил за входом три луны. Мои личинки сутками дежурили у подножия. Я думаю, он ушел. Из этой древней библиотеки есть тайная тропа наверх, мимо закрытых Небесных Врат. Он нашел ее и ушел. А значит, сможешь уйти и ты.