Старик неторопливо подошёл и уселся на разбитую балку у порога. Положил бич на колени, подпёр щёку кулаком. По его довольной усмешке Мин понял, загонщик получил именно то, чего добивался.

— Читай, юный господин Лу. Ты ведь за этим сюда шёл, верно? Твои каналы горят, круг не смыкается, а замок от темницы не даёт сделать последний вдох. Изучай. Времени у тебя ровно столько, сколько нужно моим сборщикам, чтобы сделать для тебя крепкую ловушку.

Мин стоял в трёх шагах от входа, спиной к залу. От слов загонщика стало не по себе.

Откуда этот старый пёс знал, что творится у него в меридианах? И откуда узнал, что Мин пришёл за письменами темницы? Выходит, Цюй Тао ждал его именно здесь, пока Мин ещё в Архиве убеждал себя, что нашёл слабое место врага. Паршивое чувство. Особенно когда старик сидит в нескольких шагах и смотрит на тебя с таким удовольствием.

Мин отвёл взгляд от загонщика и опустил Ши Эр на пол.

Затем чуть шевельнул пальцами, указывая Кляксе на щель в кладке. Лис понял его. Чёрное тело осыпалось тушевой пылью; она втянулась в расщелину и утекла сквозь стену. Цюй Тао продолжал сидеть у входа. Мин ждал, прислушиваясь к связи с Кляксой, и через пару минут ощутил далёкий отклик. Лис выбрался за кольцо стада и оставил ещё один якорь на противоположном склоне.

Теперь у них был путь наружу.

Камеру снизу доверху покрывала глубокая вязь. В прорезанных линиях лежала тень, но даже погасшие знаки удерживали силу. Мин ощущал её кожей. Чем дальше он заходил, тем сильнее холодело под ключицей.

Он уже знал этот холод. Такой же ударил его в грудь у белой стелы мёртвого посада, когда Мин попытался прочесть Единую Черту. А потом затворы темницы сомкнулись, и на теле осталась чёрная печать. Здесь юноша чувствовал ту же силу Начертателей Пустоты. К ней он и пришёл за ответом, хотя боль под ключицей заставляла держаться от стены подальше.

Ши Эр шагнула вперёд и тут же отпрянула. Вцепившись обеими руками в штанину Мина, она прижалась к его ноге. Девочка смотрела в глубину камеры с таким ужасом, что он невольно перехватил посох покрепче.

— Темно… — прошептала она, прижимаясь щекой к его колену. — Папа, не надо туда. Там сидит тишина, которая не кончается. Я не пойду.

Мин погладил её по затылку. Ши Эр вдруг затихла и повела носом, словно что-то учуяла.

Она повернулась к дальнему углу, где между обрушенными колоннами оставался узкий проход. Подержалась ещё немного за Мина, затем отпустила штанину. Страх в её глазах сменился узнаванием. Девочка осторожно пошла к стене, выбирая, куда поставить босую ногу среди щебня.

Мин пошёл следом, держа посох наготове.

У самой стены, в глубокой нише между камнями, сидел скелет.

По росту и тонким костям Мин дал бы ему лет двенадцать. От светлой ученической туники остались лохмотья, но на вороте сохранился вышитый серебром свиток. Такие носили младшие послушники Академии Божественного Символа. Мальчик сидел, подтянув колени к груди, и положил голову на скрещённые предплечья. В такой позе живой ребёнок мог бы задремать.

В пальцах правой руки застряла тонкая бронзовая шпилька для волос.

На стене рядом тянулись ряды мелких знаков. Самые высокие находились там, куда ребёнок ещё мог дотянуться рукой; последние почти касались пола. Мальчик выцарапывал их шпилькой на твёрдом песчанике. Мин провёл взглядом по бороздкам. Ни туши, ни следа духовной ци. Ши Эр нечего было здесь есть, и за тысячи лет она оставила эти строки нетронутыми.

Девочка уселась возле мальчика, поджав босые ноги, и осторожно погладила его по голове.

— Этот мальчик долго со мной разговаривал, — сказала Ши Эр. — Он сидел вот здесь и всё время говорил. Рассказывал про птиц с синими перьями, про горячий сладкий чай, про то, как пахнет мокрая трава после дождя. А потом… потом он лёг, замолчал и стал совсем тихий. Я звала его, а он не просыпался. Только остыл.

«Прочти… Лу Мин, умоляю тебя, прочти, что там написано…» — попросил Гу Лань.

Мин сел у стены и начал читать. Он останавливался на трещинах, находил продолжение строки по уцелевшим знакам и читал дальше:

«Сорок первый день без солнца. От письма болят пальцы, а шпилька гнётся о камень. Наставник Лань говорил, что мысли нужно записывать, иначе забудешь. Вот я и пишу понемногу. Как же здесь холодно».

«Сто двенадцатый день. За дверью больше не стучат. Должно быть, старшие прогнали серых псов и теперь возятся с внешним затвором. Наставник Лань придёт за мной. Он строгий и всё ругает меня за кляксы на полях. Но бросить меня здесь он не может. Я ещё подожду».

«Она опять плачет. Голоса у неё нет, но от её плача у меня сводит живот, будто я давно ничего не ел. Достал из сумки последнюю сухую лепёшку и протянул ей. Она понюхала и смотрит на меня — даже не знает, что хлеб надо жевать. В трактатах её называют злой. По-моему, ей просто страшно в темноте, да ещё есть всё время хочется. Я сел рядом и взял её за руку. Рука ледяная. Так и сижу с ней».

Последние строки шли у самого пола. Здесь мальчик царапал теснее, по нескольку раз обводя тупой шпилькой одну черту. Мин опёрся ладонью о камень и наклонился ниже:

«Шпилька стёрлась, а я почти не вижу, что пишу. Наставник Лань, если вы придёте и найдёте эту запись, не вините себя. Вы закрыли дверь ради остальных, как и должны были. Я на вас не сержусь. Я учу её говорить и рассказываю о том, что помню: как солнце греет лицо, как у пруда цветут сливы. Хочу, чтобы она запомнила всё это. Когда я усну, ей будет не так страшно одной».

Шпилька сорвалась с последнего знака и прочертила борозду до пола.

Мин дочитал и замолчал. Он смотрел на Ши Эр, которая всё ещё сидела рядом с останками.

Теперь он понимал, кто научил её говорить.

Этот мальчик. Он умирал в темноте и всё равно рассказывал ей о солнце, держал за руку, когда ей становилось страшно. От него Девятая Пасть и переняла свои детские слова. Мин вспомнил, как она потянулась к первому брошенному талисману, как потом берегла бумажные листы и радовалась теплу. Тысячи лет провела одна, а мальчишку помнила. И сейчас сразу узнала его в дальнем углу камеры. От этой мысли Мину стало так горько, что он едва смог отвести взгляд.

Из-за пазухи донёсся сдавленный всхлип.

Гу Лань рыдал. Он пытался что-то сказать, захлёбывался и начинал снова. Мин всегда слышал в нём язвительного наставника, который любил напоминать о своём величии. Теперь перед ним был старик, потерявший любимого ученика. Почти сына. За тысячи лет эта боль никуда не ушла, а несколько строк на камне вернули её во всей силе.

Гу Лань вспомнил всё.

Он снова стоял во дворе Академии Божественного Символа. Вокруг рушились стены. Загонщики рода Цюй бичами гнали по двору порабощённых чудовищ, а в темнице бесновалась Девятая Пасть. Она билась в дверь с такой силой, что Гу Лань едва удерживал створку плечом. Изнутри доносился рёв. После каждого щелчка бича чудовище бросалось на дверь снова.

Загонщики уже подчинили её. Пока Гу Лань не задвинет засов до конца, они смогут управлять Пастью даже через стены. Только запертая темница оборвёт эту связь. Внизу, на нижних ярусах, укрывались тысячи учеников. Если загонщики выпустят туда Девятую, она сожрёт всех.

Гу Лань налёг на засов обеими руками. Среди тяжёлых ударов он расслышал частый стук маленьких кулаков:

«Наставник Лань! Откройте! Я здесь! Не закрывайте дверь!..»

Чтобы выпустить мальчика, нужно было отодвинуть створку, которую уже теснила изнутри Пасть. Гу Лань едва сдерживал её всем телом. Откроет — чудовище вырвется следом за учеником. Он слышал, как А-Нин зовёт его, и продолжал давить на засов.

Засов вошёл в паз. Вдоль двери вспыхнули письмена, и печати темницы разорвали связь Девятой с загонщиками. Бичи ещё щёлкали во дворе, но Пасть больше не отвечала на их приказы. А-Нин остался с ней внутри.

— А-Нин… — сквозь рыдания прошептал Гу Лань, и имя это эхом прокатилось по сознанию юноши. — Мой маленький А-Нин… Самый бестолковый… вечно сажавший кляксы на чистый шёлк… Я сам запер тебя там. Своими собственными руками…