Мин тяжело дышал, привалившись плечом к постаменту.

Посреди растекающейся туши на мгновение вновь собралась морда зверя. Сгусток смолы поднялся над полом на пару ладоней, и два белых огня, заменявшие лису глаза, медленно повернулись к Мину. Свирепость угасла. Юноша увидел в этом взгляде усталость стража, который тысячелетиями нес караул на краю мертвого мира. На долю удара сердца Мину показалось, что белые точки качнулись в слабом, почти человеческом поклоне.

Затем огоньки растаяли. Морда оплыла, и на полу осталась чистая черная тушь с металлическим отливом. Ее поверхность еще колыхалась.

«Мин… Собирай. Быстрее собирай ее, щенок!» — Гу Лань заговорил из Чернильницы хриплым шепотом. Потрясение заставило его забыть про язвительность. — «Каждую каплю! Соскребай до пылинки!»

Мин сразу потянулся в пространственное кольцо и выудил широкий пустой флакон из горного хрусталя с притертой свинцовой пробкой. Юноша опустился на колено и поднес горлышко к краю чернильного озера.

Стоило стеклу коснуться поверхности, как тушь ожила. Она ринулась внутрь сосуда упругими жгутами, словно спасалась от губительного воздуха Разлома. Спустя пару минут на каменном полу не осталось ни капли. За толстыми стенками флакона тяжело перекатывалась черная масса, медленно кружась по часовой стрелке. Казалось, внутри бьется крошечное темное сердце.

Мин запечатал пробку и поднял сосуд к глазам.

— Что это, дед?

«Первородная Тушь, — глухо отозвался старец, и в его мысленном голосе звенело незнакомое Мину напряжение. — Мастера Великой империи Тан вывели ее из крови первозданного небесного лиса и соков Древа Мирового Предела. Этот страж был живой мыслью, воплощенным словом, которому придали форму когтей и клыков. За последние три тысячи лет никто под этими небесами не создал ничего подобного. Ты держишь в руках материал, ради которого патриархи великих сект вырезали бы целые провинции».

Мин хмыкнул, пряча флакон в глубины пространственного кольца:

— Патриархи пусть вырезают кого хотят, а нам эта штука еще пригодится.

Мин опустился на ступени, вытянул гудящие ноги и прикрыл глаза. Тело колотила мелкая дрожь. Перенос и последняя схватка слишком дорого обошлись ему: он выжал из себя всю ци.

И все же боль занимала его меньше, чем только что совершенный Перенос. Он сделал это. В тот миг, когда Ши Эр оказалась слишком далеко и добежать до нее он уже не успевал, Мин вспомнил чашу перевернутой башни и то, как в ней искривлялось пространство. Он соединил свой духовный отпечаток с чистой искрой девочки через «Знак Сцепления», а затем рванул узел встречной волной «Отторжения». Пространство вывернулось, и они с Ши Эр поменялись местами.

Это сожрало Море Ци досуха. Да и удалось лишь благодаря связи с девочкой, что появилась, когда она очистила его руку. Переместиться таким способом в случайную точку пустоты не вышло бы. Однако сам принцип он уже нашел и теперь понимал, от чего отталкиваться.

«Если убрать необходимость во второй живой цели… — отрешенно размышлял Мин, массируя виски. — Если заранее оставить в нужной точке метку, якорь из духовной туши с прописанным откликом… Пространство можно складывать, как лист рисовой бумаги. Нужно лишь вывести отдельный, чистый Знак Переноса. Скомбинировать Сцепление, Отторжение и Якорь в единую грамматическую цепь».

От этой мысли захватывало дух. В Долине Серого Пика мгновенное перемещение считалось уделом древних артефактов или великих формаций размером с крепость. Практик, способный смещаться на несколько десятков шагов одним росчерком пальца в бою, становился сущим кошмаром для любого мечника.

За это он возьмется позже. Сейчас нужно было выжить.

Мин глубоко вдохнул. Под сводами башни гнет Разлома почти не ощущался, и на дне Моря Ци понемногу собиралась рассеянная в зале энергия. Слабое тепло разошлось от него по шестидесяти опустевшим каналам. Сила возвращалась медленно, по капле.

Юноша поднялся, расправил плечи и повернулся к ступенчатому пьедесталу из цельного белого камня.

За пазухой вновь шевельнулось. Темное стекло отцовской Чернильницы нагрелось, и сквозь ткань проступило зеленоватое свечение. Флакон дрожал в такт биению сердца. Мин чувствовал его настойчивый зов, который теперь становился все сильнее.

Он подошел к верхней площадке, и разглядел пустое углубление. Даже спустя столько эпох камень вокруг сохранил четкие очертания, без трещин и сколов. Ложе повторяло округлые бока Чернильницы, сужалось у горлышка; внизу виднелась выемка под плоское донце. Здесь ждали именно этот флакон. Гнездо пустовало тысячелетиями и все еще хранило его форму.

— Ну давай, — негромко произнес Мин. — Посмотрим, откуда ты взялась.

Он достал Чернильницу из-за пазухи. Флакон оттягивал ладонь, словно налился расплавленным свинцом. Мин осторожно опустил его донце в углубление.

ЩЕЛК.

Звук вышел сухим и тихим, но от него содрогнулся весь купол башни.

Чернильница вошла в гнездо без малейшего зазора. Ключ подошел. По темному стеклу пробежала ослепительная золотая искра и ударила в каменный постамент. От площадки во все стороны брызнули тонкие световые нити, звеня, точно стекло.

ШШШШ-УРХ!

Тысячи узких бумажных полос под потолком колыхнулись разом. Пергамент зашуршал, как спелый камыш, и ленты повернулись на креплениях лицевой стороной к центру зала. Миллионы киноварных иероглифов эпохи Тан вспыхнули мягким янтарным светом. Золотые швы затянули трещины на стенах, а пыль осыпалась искрами и гасла, не долетая до пола.

Под полом с глухим гулом пришли в движение скрытые противовесы.

Широкий круг каменного пола вокруг постамента вздрогнул и медленно пополз вниз. Мин ухватился за край белого пьедестала, а Ши Эр с визгом прыгнула к нему и обняла обеими руками его ногу.

Платформа опускалась плавно, словно скользила по смазанным маслом пазам. Светящийся купол с тысячами шепчущих талисманов оставался над головой, а внизу раскрывалась бездна, до которой свет почти не доходил.

Платформа опустилась на глубину добрых трехсот ступеней.

Воздух становился суше, плотнее и удивительно чище. Платформа остановилась с мягким толчком. Даже самый яростный шторм внешней пустоши не достигал такой глубины.

Перед ними высились массивные двустворчатые врата из белого нефрита. Гладкие створки не имели ни барельефов, ни замочных скважин. Один огромный иероглиф пересекал стык посередине; застывшая золотая глазурь заполняла вырезанные в камне черты:

«АРХИВ»

Врата дрогнули и без единого скрипа разошлись в стороны, открывая проход.

Мин замер на пороге. Даже видавший виды Гу Лань затаил дыхание в Чернильнице. Увиденное настолько потрясло старика, что он боялся нарушить тишину хоть звуком.

Купол из цельного белого агата укрывал зал величиной с добрый городской квартал. Вдоль стен ярус за ярусом уходили ввысь полки с тысячами нефритовых тубусов. Цилиндрические футляры тускло светились; цвет свечения указывал на то, какие знания они хранят. Лазурный свет соседствовал с алым и серебристым.

Еще сильнее Мина поражали знаки, наполнявшие сам воздух Архива.

Знаки заменяли здесь светильники. Сотни световых формул парили под потолком, словно крошечные стрекозы, и разгоняли полумрак. Вдоль карнизов непрерывно вились защитные символы вместе с теми, что очищали воздух и поддерживали нужную влажность. Проходы в боковые кельи закрывали тонкие завесы из переплетенных знаков. Стоило Мину посмотреть на стену, как каллиграфическая вязь медленно сдвигалась, поворачиваясь вслед за его взглядом.

Начертание служило древним мастерам и в больших делах, и в мелочах. Они возводили с его помощью огромные залы. Их знаки сохраняли свитки и очищали воздух даже теперь, спустя тысячелетия.

— Великие Небеса… — прошептал Гу Лань.

Мин помнил, что башню возвели задолго до рождения старика. И все же в голосе деда слышалось такое потрясение, что юноша заподозрил: кое-что здесь тот узнает.

— Дед? — Мин шагнул в зал. — Твое время?