Алла коснулась пальцами чашки, которую держала в руках.

— Как тот пожар?

— Все живы. Трое подмастерьев получили ожоги, ещё несколько надышались дымом. Их уже отпустили от лекарей. Сад пострадал, но механизм спасли. Сейчас переделываем панели.

— А ты как?

— Только пустяковый ожог.

Она посмотрела на мои руки. Я положил ладони на стол. На правой оставалось красное пятно возле большого пальца. Ожог был мелким и уже почти не болел.

Алла молча смотрела ещё пару секунд. Потом кивнула. Не потому, что перестала беспокоиться. Просто поняла, что дополнительный допрос не заставит кожу заживать быстрее.

— У тебя всё хорошо? — спросил я.

— Да. Дом стоит, балы и приёмы по расписанию. Мне уже осточертело торчать в Неаполе, но матушка, кажется, не собирается выдвигаться в Петербург до самого Рождества…

Я едва заметно улыбнулся. Значит, графиня держит слово.

— Зато там шикарные пейзажи, старые узкие улочки…

— Ага, а ещё действующий вулкан и постоянные перепады высоты, — проворчала девушка. — Везувий пока вроде не собирается просыпаться, а вот постоянная ходьба по лестницам меня, признаюсь, утомила. Один плюс — можно не делать упражнения на ноги в спортзале.

Тут я не выдержал и улыбнулся шире. Алла даже ворчала очаровательно.

Мы говорили обо всём — о погоде в Неаполе, о китайской кухне, о работе и книгах. Словом, самый обычный разговор.

Именно поэтому он был нужен.

Потом темы закончились. Не на самом деле — мы могли ещё час обсуждать цены, погоду и родственников. Просто оба поняли, что говорим не о том.

Алла отвела взгляд к окну.

— Здесь уже холодно по вечерам.

— Здесь тоже. В каменных павильонах уже включают отопление.

— Сколько тебе осталось?

— Если ничего больше не загорится, не взорвётся и не окажется частью дворцового заговора — несколько недель.

Она провела пальцем по краю чашки. Я посмотрел на её руку. На безымянном пальце ничего не было.

Мы пока ничего друг другу не обещали вслух. Только говорили о возвращении так, словно после него обязательно должно начаться что-то ещё. Иногда самые важные договоры существуют без подписей.

— Я вернусь, — сказал я.

— Знаю.

Алла посмотрела прямо в экран.

— Я не люблю обещаний, которые дают только потому, что так принято.

— Я помню.

— И не собираюсь требовать от тебя клятв. Но да. Я жду.

Мы ещё немного помолчали. На этот раз молчание не мешало. Я видел знакомую комнату за её спиной, тень от лампы на стене. Алла была далеко, но оставалась частью моей жизни.

— Береги себя, — сказала она.

— И ты.

— Я не работаю во дворце, где в алмазы вкладывают смерть, а мастерские горят по ночам.

— Каждый развлекается, как хочет.

— Саша!

— Буду осторожен.

Она кивнула, и экран погас.

Я остался сидеть перед собственным отражением. Потом взял чайник. Чай успел остыть, но выливать его не стал.

Из соседней комнаты вышел отец.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Да.

Он посмотрел на меня, на пустой экран и на чашку, которую я держал обеими руками.

— Тогда завтра закончим Печать. Скоро демонстрация артефакта императору.

К приватной демонстрации мы готовились даже тщательнее, чем к публичной.

На церемонии внимание рассеивается между одеждой, речами, музыкой и порядком поклонов. В тихой комнате заказчик смотрит только на вещь. Спрятать неточность за плясками с барабанами не получится.

Печать перенесли в Малый нефритовый кабинет. Название обещало помещение скромных размеров. По дворцовым меркам оно таким и было: всего две комнаты, резная галерея и отдельный двор с соснами.

Гвардейцы проверили футляр, инструменты и наши рукава. После пожара их усердие выросло. Один молодой страж дважды осмотрел заводной ключ.

В кабинете стоял круглый стол из тёмного дерева. За ним — низкое кресло государя и два более простых места. На стене висел свиток с одной чёрной линией. Она начиналась тонко, расширялась в середине и исчезала, не доходя до края бумаги.

Печать поставили в центр стола. Направление света пришлось менять. Из окна он падал сбоку и заставлял хрусталь бликовать, скрывая дракона. Чжао Синь разрешил переставить две лампы, но запретил двигать государев стол.

Мы развернули корпус примерно на семь градусов. Теперь передняя дуга белого золота принимала свет, а дракон оставался видимым через хрусталь.

Лян заметил, что сапфир в нижней точке уходит в тень. Госпожа Чэнь на демонстрацию не допускалась, но передала маленький белый экран из шёлка. Его поставили за левой лампой. Отражённый свет лёг под основание и подсветил Воду.

— Хорошо, — сказал отец.

Я завёл механизм на один цикл. Сферы прошли путь без рывков. Дракон остался неподвижен.

Мы закрыли нижнюю панель. Лян протёр хрусталь чистой тканью. Я проверил золотого дракона через увеличительное стекло. На правом роге заметил тёмную точку и почувствовал, как внутри всё сжалось.

Пожар. Масло. Мёртвая пыль?

Я остановил себя прежде, чем приказал вскрывать корпус. Точка лежала на поверхности. Обычная ворсинка от ткани. Я снял её мягкой кистью.

Наконец, мы убрали инструменты, и на столе осталась только Печать. Из соседнего зала донеслись шаги.

Чжао Синь выпрямился. Лян поправил пояс. Сюй занял место у стены.

Двери открылись.

Государь вошёл без обычной свиты. За ним следовали наследный принц и двое гвардейцев, оставшихся у порога. Император выглядел уставшим после совета. На его лице ещё сохранялось выражение смеси скуки и разочарования.

Мы поклонились, а государь тем временем остановился перед столом.

Несколько секунд он ничего не говорил.

— Значит, вы всё-таки закончили её, — произнёс он.

— Да, Ваше императорское величество, — ответил отец.

— Показывайте.

Отец передал мне заводной ключ.

По первоначальному порядку демонстрировать Печать должен был Василий как глава Дома Фаберже. Но механизм менялся вместе с моим пониманием замысла, и отец ещё утром решил, что объяснять его буду я.

Я вставил ключ в скрытое отверстие основания и сделал три оборота.

— Ваше Величество, механизм рассчитан на десять полных циклов. Сегодня мы покажем один.

— Почему только один?

— Потому что смысл не меняется от количества повторений. А ваше время дороже любого артефакта.

Наследник едва заметно опустил взгляд. Возможно, скрывал улыбку.

Государь посмотрел на меня дольше положенного.

— Хорошо. Начинайте.

Я нажал на маленькую пластину у основания, и механизм пришёл в движение.

Сначала перед драконом появилась сфера из хуанхуали. Тёмные волокна древесины сходились к центру, напоминая годовые кольца и молодые ветви одновременно. Сфера поднялась по орбите и ушла вправо.

Её место занял рубин.

На белом золоте вспыхнул красный отсвет. Огонь двигался быстрее только на первый взгляд — передаточное отношение оставалось тем же, но меньшая дуга и цвет создавали ощущение ускорения.

За рубином вышел изумруд, следом поднялся жёлтый алмаз. После очистки и разделения он представлял Воздух. Свет проходил через него свободно, и на мгновение сфера казалась легче собственной оправы.

Потом свет прошёл по корпусу.

Белое золото и платина приняли отблеск алмаза и передали его дальше. Металл не двигался отдельной сферой и не входил в пятёрку материалов. Он существовал во всех креплениях, осях и дугах. Соединял пять сил, оставаясь между ними.

Последним появился сапфир.

Отражённый свет вошёл в прозрачный край, и внутри проступил глубокий синий цвет. Вода опустилась к основанию. Следом из тени снова поднялась тёплая сфера хуанхуали.

Цикл замкнулся.

В центре всё это время оставался золотой дракон. Император не сводил с него глаз.

Механизм продолжал работать, но в комнате было так тихо, что я слышал едва заметное движение регулятора.

— В первом эскизе дракон держал жемчужину, — напомнил государь.