Критические размеры мы пометили красным кружком. Все изменения — только красной тушью, с датой и подписью. Никаких устных исправлений, даже если их произнесёт глава проекта.

— Даже если это будет распоряжение двора? — уточнил Чжао Синь.

Секретарь присутствовал при совещании как человек, которому потом предстояло объяснять, почему русские исписали красным половину китайских чертежей.

— Особенно если это распоряжение двора, — сказал отец. — Государь должен получить заказанную вещь. Мы обязуемся зафиксировать все пожелания, однако учёт исправлений должен быть строгим.

Чжао Синь записал. По его лицу было видно, что формулировку он ещё отшлифует до состояния, при котором она не будет угрожать ничьей жизни.

Дальше мы ввели повторение задания. Мастер, принявший работу, должен был своими словами объяснить, что именно изготовит, в какой последовательности и по какому размеру проверит результат.

— Это недоверие? — спросил Бао.

— Отнюдь. Лишь экономия материала и времени, — ответил я.

Цяо перевёл. Бао хмыкнул. Кажется, именно в этот момент я ему впервые понравился.

Спорные операции решили сначала делать на дешёвом материале. Латунь вместо золота, стекло вместо камня, обычная эмаль вместо состава, который госпожа Чэнь берегла как семейную тайну.

Наконец, оставался главный вопрос.

— Последнее решение принимает старший мастер проекта, — сказал отец. — Василий Фаберже.

Он назвал себя без тени неловкости, и в этот момент я стал ещё сильнее им гордиться.

— Мой сын и заместитель Александр Фаберже отвечает за механику, компоновку и взаимное движение частей. Я подтверждаю решения подписью. Если мы не согласны, работа останавливается до согласования. Ни один мастер не выполняет два разных указания.

Итак, после двух часов обсуждений у нас появился первый регламент на четырёх листах. Русский вариант выглядел как техническая документация, а китайский — как государственный трактат. Но, но словам Сюя, смысл совпадал. Это главное.

Проверить всё равно можно было только одним способом — сделать механизм и посмотреть, заработает ли он.

Цяо всё это время активно участвовал в обсуждениях. Порой он даже перебивал мастеров, менял порядок пунктов, сообщал, что фраза «необходимо ещё раз обдумать гармонию операции» означает «мастер делать этого не будет». К концу совещания даже Лян несколько раз позволил ему говорить от имени мастерской.

Именно это мне не понравилось.

Не потому, что Цяо плохо справлялся. Наоборот. Просто мне показалось, что в какой-то момент заместителя стало слишком много даже в столь просторном помещении.

Мы сверяли последний чертёж направляющей. Возле одного размера я поставил двойную короткую черту — наше внутреннее обозначение. Она означала, что размер дан после окончательной полировки и никакого припуска больше нет.

Китайский чертёжник решил прибавить обычный запас. Цяо остановил его прежде, чем я успел вмешаться.

— Здесь нельзя оставлять припуск, — сказал он. — Двойная черта означает окончательный размер после отделки.

Я медленно поднял голову.

— Откуда вы это знаете?

Цяо на мгновение замолчал. Очень коротко. Человек, который не ждал вопроса, промолчал бы дольше. Человек, который ждал, — не молчал бы вовсе.

— Я видел многие европейские чертежи, — ответил он.

— На европейских чертежах так не обозначают.

— Возможно, мне что-то подобное попалось в старых каталогах, — перевёл Сюй. — Или у одного из приезжих мастеров. За столько лет через Пекин прошло немало иностранцев…

Он улыбнулся. Всё было разумно. В Китае действительно работали европейцы, покупали механизмы, привозили альбомы, продавали секреты и иногда собственную совесть. Только двойная черта не была общепринятым европейским символом. Ею пользовались наши мастера в Петербурге, чтобы мастерская не полировала посадочное место дважды.

Отец встретился со мной взглядом. Он тоже услышал.

— Полезное знание, — сказал он.

— Я рад принести пользу дому Фаберже, — ответил Цяо.

Лян стоял у окна. Мастера один за другим подходили подписывать регламент, спрашивали у Цяо, где поставить имя, и почти не смотрели на старшего мастера. Лян не вмешивался. Лицо у него оставалось неподвижным, но в пальцах он медленно вращал карандаш.

Первая направляющая была изготовлена в тот же вечер. Бао повторил задачу, чертёжник проверил размер микрометром, господин У приложил шаблон, я принял деталь, а отец поставил подпись. Она подошла к обеим пробным кареткам.

Кажется, мы начинали находить общий язык.

Следующие несколько дней мы почти не выходили из мастерской.

Регламент работал. Не идеально — идеальный порядок бывает только там, где никто ничего не делает, — но достаточно хорошо. Господин У перестал морщиться при виде микрометра. Бао начал требовать у чертёжников красные размеры ещё до того, как я успевал их отметить, а, госпожа Чэнь, правда, заставила нас переписать весь раздел об эмали.

К вечеру четвёртого дня отец начал растирать поясницу от неподвижного сидения.

— Нам нужен выходной, — сказал я.

— Тебе?

— И тебе. Я-то ещё молод, здоровья хватит. А вот у тебя спина убитая.

— Какой у меня заботливый сын…

Отец посмотрел на незаконченный макет Печати, на связку чертежей и всё-таки согласился.

— Хорошо бы выйти в город, — неожиданно сказал он. — Наша золотая клетка прекрасна, но я хотел бы увидеть и другую Поднебесную.

Оставалось выяснить, имели ли мы право выйти из Запретного города. Формально нас называли почётными гостями, но на практике почётный гость Запретного Города мало чем отличался от хорошо содержавшегося пленника.

Я задал вопрос Чжао Синю за вечерним чаем. Секретарь застыл с чашкой в руке.

— Господам Фаберже чего-либо недостаёт в отведённых апартаментах?

— Города.

— Прошу прощения?

— Мы приехали в Пекин и видели его из экипажа, из окон и с высоты дворцовой стены. Это всё равно что изучать часы по футляру.

Сюй спрятал улыбку за чашкой.

— Александр Васильевич хотел бы прогуляться, — объяснил он. — Посмотреть на жизнь города. Возможно, посетить рынок.

Чжао Синь поставил чашку.

— Разумеется, господа Фаберже свободны покидать Запретный город.

Пауза была слишком аккуратной.

— Но? — спросил я.

— Но двор обязан позаботиться об их безопасности.

К моему удивлению, разрешение на выход в город нам оформили быстро. Уже следующим утром у ворот нас ждали Сюй, секретарь Чжао Синь и двое мужчин в простых тёмных халатах.

Эта парочка рослых ребят изображала помощников секретаря, но получалось у них это неубедительно. Оба шли в ногу, не смотрели на вывески и оценивали каждого прохожего.

— Раз господа Фаберже пожелали увидеть рынок, мы его покажем, — сказал секретарь.

Едва мы ступили за последние ворота Запретного города, Пекин обрушился на нас какофонией звуков.

После упорядоченных дворов, дорожек и лужаек Пекин казался огромной мастерской в разгар срочного заказа. Скрипели телеги, ревели моторы, звенели колокольчики велосипедистов. Торговцы выкрикивали цены, а зазывалы — названия фирменных блюд своих забегаловок. Между прохожими протискивались носильщики с корзинами, мальчишки-лоточники, степенные старушки и уличные собаки — тоже вальяжные.

Отец шумно втянул воздух, в котором смешались странные ароматы специй, трав, чая и бензина.

— Вот теперь похоже, что мы действительно приехали в Китай.

— Дворец тебя не убедил?

— Дворец демонстрирует то, каким государство хочет выглядеть. Рынок показывает то, какое оно есть на самом деле.

Мы прошли вдоль ремесленных дворов, миновали ряд харчевен и оказались перед широкими воротами. За ними теснились навесы, лавки и толпа такой плотности, что наши охранники впервые перестали притворяться и начали активно работать локтями.

На рынке продавалось всё.