— Ах ты ирод! — заголосила Агафья. Она рванула к слуге, попыталась ухватить его за вихор. — Не уследил! Барин руку калечит, а он дрыхнет!

Логика бабки оставалась неизменной. Дверь по собственной воле барину навредить не может, не посмеет. Стало быть, виноват слуга.

— Дык я караулил! — взвыл Арсений, уворачиваясь от Аркашкиной няньки. — Всю ночь!

В итоге минут пять я наблюдал, как старушка, одетая во всё чёрное, гоняла Арсения. Сначала по крыльцу, потом по двору. Со стороны смотрелось так, будто за Сенькой явилась сама смерть, а он от неё пытается отбиваться.

Пришлось прикрикнуть. Пока Агафья не двинула кони от такой физической нагрузки. Или пока Сенька невзначай не задел старуху кочергой. Нам одного трупа выше крыши.

Агафья вроде бы успокоилась, переключилась на более насущные дела. Заставила Сеньку пять раз повторить, что необходимо приобрести в городе для похорон. Список получился не особо большой, как и говорил Наум: свечи, ладан, покров, вино. К пятому Сенькиному повтору вино переместилось на первое место.

Тут же к крыльцу подкатил тарантас. Тимофей сидел на облучке и сиял. Наконец они воссоединились, тарантас и кучер.

Последнее, что я услышал, выезжая за ворота, — бубнёж дьячка из открытого окна. Ровный, на одной ноте, без малейшей передышки.

Дорога до Епифани заняла около полутора часов. Тимофей, счастливый до неприличия, пустил лошадей ровной рысью и, по-моему, тихонько что-то мурлыкал себе под нос.

Сенька молчал. Минут десять. На большее он просто физически не способен. Потом всё-таки не выдержал.

— Вы, ваше сиятельство, главное, не признавайтесь, — сообщил Арсений, понизив голос, хотя, кроме Тимофея и пары лошадей, слушать нас было некому.

— В чём? — вытаращился я на слугу.

— Ни в чём, — твёрдо ответил он. — Тятька мой завсегда сказывал: кто не признался, того и не выпороли. А ежли не поймали, так, глядишь, и вовсе пронесёт.

— Сенька… — Я нахмурился. — Ты никак думаешь, что батюшка от моей руки помер? Да как можно-то отца родного⁈

— Вот! — просиял слуга. — Вот так прямо и говорите. И лицо такое же строгое делайте. Ежли что, можно исправнику и в морду чего-то кинуть… Чтобы знал своё место. Перчаточкой его али платочком.

— Негоже графу чиновника по морде стегать, — усмехнулся я. — Времена уже давно не те.

Логика Сеньки выглядела чрезвычайно умилительно.

Слуга посмотрел на меня с искренним сочувствием, а потом выдал ещё одну жизненную истину:

— Оно и плохо, ваше сиятельство. Иной раз по морде-то очень помогает.

Я поблагодарил Сеньку за науку и попросил помолчать. Мне надо было кое-что обдумать. Если конкретно, то слова Мухина про сахарный завод. Только не в контексте графской смерти, а как перспективу.

Мысль насчёт производства засела в голове крепко ещё со вчерашнего дня. Свёкла — достаточно непривередливый овощ. Земли у меня навалом. Опять же, имеется возможность по реке спускать груз. В этой новой жизни мне в любом случае надо чем-то заниматься. Графский титул совершенно не гарантирует денег.

С пустошью вопрос пока открытый, необходимо ещё выяснить, в чём её ценность, однако замутить попутно сахарное производство мне ничего не мешает. Вернее, сейчас-то да. Сейчас имеются некоторые факторы в виде смерти графа и непонятного разорения. Но с этим я разберусь.

В общем, всю дорогу гонял мысли о собственном будущем. Так активно, что не заметил, как прибыли к месту назначения.

В город въехали без четверти десять.

Сегодня народу на улицах оказалось втрое больше, чем положено в будний день, и весь этот народ был занят одним делом. Смотрел на меня.

Смотрели из-за плетней. Из окон. Из дверей лавок. Одна баба с коромыслом остановилась посреди улицы, да так и стояла, пока Тимофей не объехал её. Какой-то мужик в фартуке, завидев тарантас, снял шапку, подумал и надел обратно. Видимо, не смог решить, положено ли кланяться тому, кто может быть замешан в смерти родного папеньки, или лучше не рисковать.

Причина такого интереса объяснялась очень просто. Вчера Тимофей прискакал в город и сообщил исправнику ровно два слова: «Барина зарезали». Эту фразу сто процентов кто-нибудь слышал. Слуги, супруга Пряникова, сосед, прогуливавшийся под окном. Остальное Епифань за сутки досочинила сама. А фантазия у города, как выяснилось, богатая.

Пока тарантас катил от окраины до площади, я услышал четыре версии случившегося. Народ обсуждал смерть графа Вельяминова громко, не стесняясь. Для них это была вовсе не какая-то там трагедия, а почти что развлечение.

По первой версии, старого графа зарубили топором разбойники. По второй — он сам зарубил троих, а четвёртый оказался проворнее. Третья понравилась мне больше всех. Согласно ей, чёрт, который стережёт клад на Горелой пустоши, устал ждать и явился в усадьбу лично требовать с графа своё золотишко. Граф оказался упрям, клад не отдал, за что и был убит тем самым чёртом.

Четвёртая версия касалась непосредственно меня и была самой основной. В неё город верил крепко. Особенно активно обсуждали на площади, где народу собралось больше всего. Как оказалось, основной торг в Епифани идёт по воскресеньям, а малый — по средам. Сегодня по закону подлости была именно среда.

— Гляди, гляди! — Толстая торговка ткнула в мою сторону пальцем. — Вельяминов-то! Молодой!

— Быть не может, — отозвалась её соседка. — Его ж вчерась в кандалах увезли. В Тулу. Сказывают, он графа, батюшку родного, того…

— Стало быть, выпустили.

— Откупился, — уверенно заключила первая. — Они завсегда откупаются.

Обе посмотрели на меня с глубоким разочарованием.

— А рука-то, рука! — вдруг ахнула вторая. — Перевязана! Это он об батюшку…

Продолжение фразы я уже не услышал, тарантас проехал мимо рядов, торговка осталась позади. Но ход мыслей поразил меня до глубины души. Об батюшку… Ну только если я его убивал, а он зубами мою конечность грыз.

Мы подъехали к присутствию, остановились. Народ на площади начал активно перемещаться поближе к казённому дому. И все, конечно, исключительно по делу. В итоге через пару минут дальняя часть площади опустела, а в ближней собралась целая толпа. Человек десять разом принялись с умным видом выбирать бусы и ленты у лоточника, который стоял неподалёку.

Будочник на этот раз не спал.

Он стоял, вытянувшись, с открытыми глазами, и обеими руками сжимал алебарду. Более того, увидев тарантас, тут же двинулся с места. Сам. Ногами. Я, признаться, был уверен, что он к своей будке приколочен.

Будочник подошёл, встал рядом с тарантасом и замер. Выглядело это максимально странно.

— Тебе чего? — спросил я настороженно.

— Велено встретить, ваше сиятельство, — браво отчитался он.

— Кем велено?

— Его благородием господином городничим, а уж ему велел господин исправник.

— Зачем? — удивился я. — Господин исправник считает, что граф Вельяминов не в состоянии обнаружить входную дверь?

Будочник задумался. По лицу было видно, что этот вопрос до сих пор не приходил ему в голову.

— Не могу знать, — честно ответил он. — Велено встретить. Я и встречаю.

Дальше мы двигались вдвоём: я и будочник. Вернее, втроём, если считать гуся, который пристроился следом. Позавчерашний это был гусь или какой новый, затрудняюсь ответить. Свинья отсутствовала, и то слава богу. Сейчас только свиньи в нашей процессии не хватало.

В итоге от тарантаса до дверей меня сопроводил человек в форме, и для зрителей, собравшихся неподалёку, это был верный признак вины молодого графа. Вон его как, под стражей ведут к исправнику. Точно убивец.

Сенька остался возле тарантаса. Ему я велел не тратить время и приобрести всё, что просила Агафья.

Изнутри присутствие выглядело куда скромнее, чем снаружи. Длинный коридор, двери по обе стороны и пол, затоптанный до такой степени, что угадать его первоначальный цвет было затруднительно.

Стоило войти, как двери начали приоткрываться. Из каждой высовывалась голова, смотрела на меня и тут же пряталась обратно. Голов набралось семь. Одна показалась мне знакомой, но исчезла она быстрее прочих, так что утверждать не возьмусь.