— Агафья, батюшка, при всём уважении, не может хотеть меня видеть. Он в некотором роде занят. Помер, видишь ли.

Старуха остановилась, перегораживая коридор, глянула на меня как на дурачка. Хотя почему «как»? Для неё Аркашенька, видимо, навсегда остался немного дурачком. Просто любимым.

— Да не тот батюшка! — всплеснула она руками. — Отец Никодим! Вон же он!

Через мгновение, как по заказу, следом за Агафьей в коридоре появилась ещё одна фигура. Очень колоритная. Вернее, фигурища.

Отец Никодим оказался мужчиной такой комплекции, что бабка рядом с ним напоминала уже не Шапокляк, а её крысу Лариску. Тогда как местный священник был похож на огромную баржу, по недоразумению оказавшуюся в усадьбе Вельяминовых.

Собирался батюшка, судя по всему, впопыхах. Ряса оказалась накинута кое-как, а потому сидела криво и вопиюще расхлябисто. В бороде у священника застряли хлебные крошки. Видимо, Агафья выдернула его прямо из-за стола. В руке отец Никодим держал свёрток, из которого торчал край епитрахили.

Священник, заметив всю нашу честную компанию, ускорился. Стоило ему это немалых усилий. В итоге, когда отец Никодим подошёл ближе, дышал он тяжело и с присвистом.

Остановился, открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова выдал только свистящий звук одышки. Наклонился, упёрся одной рукой в колено, вторую поднял двумя перстами вверх. То ли намекал, что ему требуется пауза, то ли косил под старообрядца. Затем выпрямился и перекрестил дверь кабинета. Подумал пару секунд и, на всякий случай, меня тоже.

— Скорбим, ваше сиятельство, — пробасил он. Голос у батюшки соответствовал размерам и по звучанию напоминал церковный колокол. — Скорбим и соболезнуем. Раб божий Пётр…

— Погодите, отец Никодим, — перебила его Агафья, затем повернулась к Науму и не терпящим возражения голосом потребовала: — Ключ давай. От кабинета, ирод окаянный.

Наум ключ не дал. Наоборот, сунул руку в карман и сжал упомянутый предмет всей пятернёй. Наверное, опасался, что могут отнять. Впрочем, рядом с отцом Никодимом я тоже не был уверен, что мы с Наумом выстоим. Даже вдвоём против одного.

— Ключ… — с угрозой повторила старуха и сделала маленький шажочек к денщику.

Тот держал оборону крепко. Руку по-прежнему из кармана не вытаскивал, выполнять требование не торопился. Потом вообще взял и посмотрел в мою сторону, в поисках поддержки. Мол, Аркадий Петрович, кто тут барин, вы или лошадь из конюшни? Ну-ка угомоните старуху.

Агафья проследила за его взглядом и тоже уставилась на меня. Отец Никодим, не очень понимая, что происходит, на всякий случай уставился туда же.

— Зачем тебе ключ, Агафья? — спросил я, хотя ответ, в принципе, знал. Догадался, вернее, что сейчас услышу.

— Как это зачем⁈ — Старуха даже задохнулась от возмущения. — Обмыть надобно! Обрядить! Мундир его парадный достать, при орденах, как положено. На стол положить, под образа. Свечи поставить. Отец Никодим панихиду отслужит, а там уж Псалтирь читать, три дня, до самых похорон. Не по-христиански это, Аркашенька, чтоб человек на полу лежал! Ещё и на жаре! Я уж и зеркала все в доме завесила, и стакан воды на окошко поставила, для души. Всё как надо сделала. Осталось только самого батюшку…

Она резко втянула воздух сквозь зубы, жалобно всхлипнула и махнула рукой в сторону кабинета.

Выслушав эту тираду, я, надо признать, проникся к бабке уважением. С того момента, как отправил её на кухню, прошло от силы полчаса. За эти полчаса Агафья успела выпить воды, отпоить Дарью, послать в село за священником, завесить все зеркала, поставить на окно стакан для души и, судя по решимости во взгляде, мысленно уже отпеть, похоронить и помянуть графа. Будь у меня в прошлой жизни хоть один сотрудник с подобной хваткой, я бы ему платил втрое.

Проблема заключалась в том, что вся эта активность Агафьи сейчас была крайне неуместна. Если мы полезем батюшку на столы воскладывать, любой сыскарь увидит в наших действиях некоторый умысел. Потом хрен докажешь, что на самом деле хотели как лучше.

— Нет, Агафья, — сказал я. — В кабинет никто не пойдёт. Ни обмывать, ни обряжать. Пока не приедет исправник и сам всё не посмотрит, батюшка будет лежать так, как лежит.

Агафья осеклась, посмотрела на меня с такой обидой, будто я ей не только в душу плюнул, но и растёр сверху грязным сапогом. В бабкином понимании это было совершенное кощунство.

— Как это — так? С железякой в груди⁈ — выдохнула она. — Аркашенька! Да ты в своём ли уме, сокол мой ясный⁈

Вопрос, учитывая обстоятельства, оказался чертовски точным. Ум у меня, если разобраться, действительно не свой. Вернее, свой, но в чужой голове. Однако в такие тонкости я вдаваться не стал. Сейчас главное — держать ситуацию под контролем и не дать ей скатиться в очередной абсурд.

— Подумай сама, — терпеливо начал я увещевать старуху. — Обмоешь, саблю вытащишь, в мундир оденешь. А потом приедет исправник и спросит: где сабля? Где кровь? Кто трогал? Тебя ж первую и спросят, зачем улики прятала.

Судя по лицу, из всей моей речи Агафья поняла только одно — ей отказали. Слова «улики» в её мире вообще не существовало. Это я, конечно, зря ляпнул. Просто, если честно, начала немного раздражать бабкина эта безграничная простота.

Зато для Агафьи существовали слова «грех», «не по-людски» и «что соседи скажут». Их она на меня и обрушила. Все разом. Минуты на три, без единой паузы на вдох.

Спорить с ней было бесполезно. Агафья сражалась за графа, за веру и за порядок, заведённый ещё при царе Горохе. Против такой коалиции у меня не имелось ни единого шанса. Значит, требовалось зайти с другого фланга.

Я бы мог просто пристрожить Агафье и велеть отцепиться от папеньки. Что ж ему даже после смерти покоя нет. И в принципе старуха послушалась бы. Как-никак барин из нас двоих только один — я. Но мне Аркашкину няньку, честно говоря, стало жалко. На самом деле в её обычном, крестьянском мировоззрении вера и церковный порядок стоят повыше, чем какое-то там непонятное следствие. Граф помер — это важно. Он там уже перед апостолом Петром стоит, а до сих пор немытый. Что может не понравится какому-то исправнику, бабку мало колыхало. О чём она и сообщила.

— Твой исправник, Аркашенька, — категорично заявила Агафья, — стервец и дурак. Про то весь уезд знает. Ты ежли думаешь, что он приедет и разом убийцу Петра Николаевича найдёт, так про то забудь.

В итоге пришлось подключить отца Никодима. Тот стоял со своим свёртком под мышкой и переводил растерянный взгляд с меня на Агафью. Человек пришёл на панихиду, а попал на базар.

— Отец Никодим, — начал я со всем почтением, на какое был способен, — а вы ведь потом в церковную книгу запишете, что преставился раб божий Пётр?

— В метрическую, — степенно кивнул священник. — А как же. Всенепременно. Там всё по графам расписано. Кто преставился, лета, от чего умер, кто исповедовал…

Тут батюшка осёкся. Посмотрел на дверь кабинета. Видимо, в голове отца Никодима впервые встали рядом два понятия: «от чего умер» и «сабля в груди». Соседство это ему очень не понравилось.

— А что ж мне писать-то?.. — пробормотал он озадаченно.

— Вот о чём и речь, — подхватил я. — Напишете «от старости» — исправник спросит, с каких пор старость выглядит как ранение острым предметом. Напишете «убит» — спросят, кем. И откуда это священнику известно, если лекарь покойного ещё в глаза не видел. А там, глядишь, и благочинный поинтересуется. Разумнее дождаться всё-таки всех, кто должен присутствовать, а потом уже сделаем хоть панихиду, хоть отпевание.

Слово «благочинный» подействовало как ушат холодной воды. Отец Никодим поскучнел и, кажется, даже уменьшился в размерах. Видимо, у сельских священников тоже имелось начальство, и боялись его ничуть не меньше, чем исправника.

— Нельзя, Агафья, — басом, но очень тихо сообщил он. — Его сиятельство дело говорит. Покуда начальство не глянет, трогать нельзя.

Агафья посмотрела на священника. В её взгляде отчётливо читалась фраза: «И ты, Брут!» Она привела этого человека в дом в качестве тяжёлой артиллерии. А артиллерия взяла и перешла на сторону противника.