Констанс не скрывала своей враждебности. Утром, в день венчания, она излила душу матери:
– Надеюсь, после моего отъезда ты ее приструнишь, мама. Она вконец распоясалась. Подружки невесты не знают ни минуты покоя.
– Не стоит из-за нее переживать, – успокаивала миссис Перри. – Все-таки летом она была лишена всех радостей.
– Я не из-за нее! – вспылила Констанс.
Свадебный обед был накрыт в клубе, и Джозефина обнаружила рядом с собой речистого шафера, который прибыл слегка навеселе и уже не выходил из этого блаженного состояния. А в столь ранний час у него даже не заплетался язык.
– Королева Чикаго, золотая девушка золотого Запада. О, что б мне приехать сюда раньше!
– Раньше меня здесь не было. Я была в дачном поселке под названием Островная Ферма.
– Ага! – воскликнул он. – Так-так! Это многое объясняет: это объясняет, например, внезапное паломничество Сонни Дорранса.
– Кто это такой?
– Пресловутый Сонни Дорранс, позор Гарварда, мечта горничных. Только не говорите мне, что не обменялись парой томных взглядов с Сонни Доррансом.
– Какое там, – слабо возразила она, – он ведь, кажется… женат?
Шафер покатился со смеху:
– Женат… как же, как же – на мулатке! Не верю, что вы купились на эту белиберду. Он всякий раз вытаскивает ее на свет, когда отходит от очередного бурного романа, – так сказать, ограждает себя от новых посягательств, покуда не наберется сил. Поймите, такая роковая внешность – это проклятие всей его жизни.
Через несколько минут Джозефина была посвящена во все подробности. Сонни Дорранс, в частности, был сказочно богат… с пятнадцати лет его преследовали женщины: и замужние дамы, и вчерашние школьницы, и хористки. Он стал притчей во языцех. Всеми правдами и неправдами его пытались связать супружескими – или любыми другими – узами. Одна девушка пыталась себя убить; другая пыталась убить его. Не далее как весной из-за него пришлось аннулировать брак некой супружеской пары, и это стоило ему членства в гарвардском клубе «Порселлиан»[60], а его отцу – пятидесяти тысяч долларов.
– И теперь, – напряженно уточнила Джозефина, – по вашим словам, он не любит женщин?
– Кто, Сонни? Да он самый большой ловелас во всей Америке. Но последняя история его подкосила, и он сейчас вешает поклонницам лапшу на уши. Впрочем, не пройдет и месяца, как его снова охомутают.
Во время его рассказа клубный ресторан потускнел, как в кино, и Джозефина перенеслась в Островную Ферму, села у окошка и стала высматривать в соснах одного молодого человека. «Я его отпугнула, – поняла она, и ее сердце застрочило пулеметной очередью. – Он подумал, что я такая же, как все остальные».
Через полчаса она оторвала мать от последних – и наиболее суматошных – приготовлений.
– Мама, я хочу вернуться в Островную Ферму и провести там остаток каникул, – на едином дыхании выпалила она.
Миссис Перри оцепенела, и Джозефине пришлось повторить.
– Помилуй, до школы остается меньше месяца.
– Не важно.
– Это уму непостижимо! Во-первых, тебя туда не приглашают, во‑вторых, перед началом учебного года, с моей точки зрения, полезно слегка развеяться, а в‑третьих, ты мне нужна здесь.
– Мама, – простонала Джозефина, – как ты не понимаешь? Я хочу туда! Ты меня насильно держала там все лето, но стоило мне самой туда захотеть, как ты привязываешь меня к этому скверному месту. Позволь тебе заметить, что здесь совершенно неподходящая обстановка для шестнадцатилетней девушки, ты просто многого не знаешь.
– Нечего дергать меня по таким пустякам!
Джозефина в отчаянии всплеснула руками; слезы хлынули в три ручья.
– Я здесь пропаду! – зарыдала она. – С утра до вечера у всех на уме одно: танцульки и мальчики. С утра до вечера все разъезжают с мальчиками на автомобилях и целуются.
– Но я же знаю, что у моей дочурки нет таких привычек.
От неожиданности Джозефина немного замялась.
– Нет, так будут, – заявила она. – У меня слабый характер. Ты сама говорила. Я вечно иду на поводу у других, а эти мальчишки – совершенно аморальные типы, вот и все. Ты глазом моргнуть не успеешь, как меня совратят, и тогда ты горько пожалеешь, что не отпустила свою дочь в Островную Ферму. Ты горько пожалеешь…
Она целенаправленно доводила себя до истерики. Мама в смятении обхватила ее за плечи и заставила сесть в кресло.
– В жизни не слышала такого вздора. Будь ты помоложе, я бы тебя отшлепала. Прекрати капризничать, или будешь наказана!
Вдруг слезы у Джозефины высохли, и она гордо вышла из комнаты. Наказана! Да ее все лето наказывали, а теперь не хотят – нипочем не хотят отправлять ее в ссылку. Как же она устала от этих споров! Вот если бы задумать и воплотить что-нибудь по-настоящему хитроумное, чтобы ее навечно отправили…
Через четверть часа мистер Малькольм Либби, будущий новобрачный, столкнулся с ней в глухом уголке сада. Он без устали вышагивал по дорожке, настраиваясь на репетицию, которую назначили на четыре, и на саму церемонию, что ожидала его двумя часами позже.
– А, привет! – окликнул он Джозефину. – Постой, что случилось? Никак ты плачешь?
Малькольм опустился на скамью, преисполнившись жалости к младшей сестренке своей невесты.
– Я не плачу, – всхлипнула она. – Я просто схожу с ума.
– Из-за того, что Констанс уезжает? Ты не веришь, что я буду о ней заботиться?
Он склонился вперед и погладил ее по руке. Заметь он мимолетное выражение ее лица, ему бы стало не по себе, поскольку оно любопытным образом роднило ее с одной из главных героинь «Фауста».
Когда она заговорила, голос ее звучал спокойно, почти хладнокровно и в то же время с нежной грустью:
– Нет, не из-за этого. Причина в другом.
– Поделись со мной. Возможно, я тебе помогу.
– Я плакала… – она выдержала деликатную паузу, – я плакала из-за того, что Констанс выпало такое счастье.
Через полчаса, когда начало репетиции задерживалось уже на двадцать минут, обезумевшая невеста металась по саду и неожиданно наткнулась на эту парочку: Малькольм Либби обнимал за плечи Джозефину, страдавшую, судя по всему, от безутешной печали, а на его лице застыло выражение отчаянной тревоги, какое прежде было ему несвойственно. Испустив сдавленный крик, Констанс упала без чувств на садовую дорожку.
Переполох не утихал битый час. Вызвали врача: двери заперли; мистер Малькольм Либби, в полуобморочном состоянии, весь в испарине, снова и снова повторял миссис Перри, что он все объяснит Констанс, как только ему позволят ее увидеть. Джозефина, поджав губы, сидела в какой-то комнате и выслушивала суровые упреки родни. Шумно прибывали гости; в последнюю минуту конфликт кое-как загладили, Констанс и Малькольм сомкнули объятия, а Джозефина, так и не прощенная, стала натягивать платье.
Потом в торжественной тишине, под звуки музыки, главная подружка невесты, скромно потупившись, следовала за сестрой в гостиную меж двух шеренг собравшихся. Венчание получилось трогательным, с ноткой грусти; сестры – светленькая и темноволосая, одна лучше другой – составляли дивный контраст. Джозефина повзрослела и сделалась ослепительной красавицей, на радость доморощенным пророкам; она стояла – рядом с сестрой – на пороге лучезарного будущего.
Свадебный банкет был таким шумным, что Джозефины хватились не сразу. Миссис Перри почувствовала неладное часов в девять, но задолго до этого посыльный оставил в дверях записку, отправленную с вокзала:
Дорогая мамочка, Эд Бимент подвез меня на своем автомобиле; я уезжаю в Островную Ферму семичасовым поездом. Дала телеграмму экономке, чтобы меня встретили, так что не волнуйся. Я знаю, что вела себя кошмарно; мне стыдно смотреть людям в глаза, и я решила сама себя наказать, вернувшись к простой жизни. Вообще говоря, это только на пользу девушке в шестнадцать лет; по зрелом размышлении ты со мной согласишься.
С нежной любовью, Джозефина.
Ну что ж, думала миссис Перри, может, оно и неплохо. Муж ее кипел от ярости, а сама она так устала, что не чувствовала в себе сил улаживать очередной скандал. В конце-то концов, тихое местечко – это лучший выход.
