Я шлю тебе привет.

Тебя со мною нынче нет.

Ее сердце выстукивало знакомый ритм; она прикинула, что их дороги пересекутся именно там, где в просветах между ветвями сосен мелькали последние лучи заходящего солнца.

При-вет, Фриско,

При-вет.

А вот и он – стройный силуэт на фоне леса. Открытое лицо, словно обрисованное дерзким росчерком пера, замшевая куртка, такая синяя… уже на расстоянии вытянутой руки. Тут Джозефина не на шутку возмутилась: он прошел мимо, не удостоив ее даже мимолетным взглядом своих грустных глаз.

«Надутый болван! – с негодованием подумала она. – Чванливый…»

За ужином она хранила молчание и только перед тем, как выйти из-за стола, будто бы невзначай обратилась к тетушке:

– Сегодня я встретила какого-то заносчивого субъекта. Не понимаю, кто это такой.

– Может, это племянник старика Дорранса, – предположил Дик, – или кто там остановился у него в доме. Говорят, у старика Дорранса сейчас гостит племянник или кто-то еще из родственников.

Мать Джозефины со значением произнесла:

– С этой семейкой мы не общаемся. Несколько лет назад мистер Чарльз Дорранс обвинил моего мужа в нарушении границы земельных угодий. Старый мистер Дорранс воистину чрезвычайно упрям.

Джозефина задалась вопросом: не потому ли незнакомец прошел мимо? Причина не стоила выеденного яйца.

Однако на другой день, на том же самом месте, в тот же час он буквально вздрогнул от ее тихого «Добрый вечер» и воззрился на нее с нескрываемой тревогой. Потом его рука потянулась вверх, словно для того, чтобы нащупать и приподнять шляпу, но безуспешно; незнакомец просто поклонился и продолжил путь.

Джозефина стремительно развернулась и с улыбкой пошла рядом:

– Вы не слишком-то любезны. Стоит ли важничать, если из молодежи мы здесь вдвоем? Я считаю, молодые не должны плясать под дудку стариков.

Он шагал так размашисто, что она едва поспевала следом.

– Поверьте, я приличная девушка, – упорствовала она, не забывая улыбаться. – На танцевальных вечерах я нарасхват, а однажды в меня влюбился слепой юноша.

Не замедляя шага, они уже почти дошли до тетушкиной калитки.

– Вот здесь я живу, – сказала Джозефина.

– Тогда прощаюсь.

– В чем дело? – изумилась она. – Как можно позволять себе такой тон?

Одними губами он произнес:

– Виноват.

– Не иначе как вы торопитесь домой, чтобы полюбоваться на себя в зеркало.

Она знала, что это не так. Свою красоту он нес почти виновато. Однако ее колкость задела его за живое: он остановился как вкопанный, но тут же отступил на шаг назад.

– Извините за неучтивость, – выдал он. – Просто я не привык к женскому обществу.

Она так оторопела, что не нашлась с ответом. Но когда к ней постепенно вернулось самообладание, она безошибочно прочла на его лице какую-то странную усталость.

– Могли бы перекинуться со мной парой слов – обещаю держать дистанцию.

После секундного колебания он нерешительно присел на перекладину изгороди.

– Если вас настолько пугают женщины, как вы собираетесь с этим бороться? – поинтересовалась она.

– Уже поздно.

– Бороться никогда не поздно, – убежденно возразила она. – Иначе полжизни проходит мимо. Разве у вас нет желания вступить в брак, завести детей, найти свою вторую… точнее, найти свое счастье?

В ответ он лишь поежился.

– Раньше я и сама была ужасно застенчивой, – солгала она из лучших побуждений. – Но увидела, что полжизни проходит мимо.

– Мое желание мало что значит. Дело в том, что это для меня больная тема. Минуту назад мне хотелось побить вас камнями. Знаю, это ужасно, а потому, если позволите…

Он спрыгнул с перекладины; Джозефина торопливо воскликнула:

– Постойте! Это нужно обсудить.

Молодой человек неохотно задержался.

– Понимаете, в Чикаго, – продолжала она, – мужчина с вашей внешностью мог бы заполучить любую девушку. Они бы просто вешались ему на шею.

Он, похоже, расстроился еще сильнее; лицо его омрачилось такой печалью, что Джозефина невольно подалась к нему, но он тут же занес ногу над перекладиной.

– Хорошо. Сменим тему, – сдалась она. – До чего же здесь унылые места, верно? В Лейк-Форесте я считалась легкомысленной, и родители сослали меня в это захолустье, где я целый месяц промучилась от убийственного безделья. А вчера выглянула в окошко – и увидела вас.

– Что значит «легкомысленной»? – не понял он.

– Ну, кокеткой, что ли, вертихвосткой.

Он выпрямился, не оставляя сомнения в своих намерениях.

– Мне в самом деле пора. Понятно, что в женском вопросе я полный профан, но тут уж ничего не попишешь.

– Завтра встретимся?

– Боже упаси!

Джозефина разозлилась; дневной запас безропотности иссяк. Холодно кивнув, она стала удаляться по аллее.

– Подожди!

Теперь, когда их разделяло тридцать футов, его робость как рукой сняло. Джозефина с трудом преодолела искушение броситься назад.

– Завтра я буду здесь, – равнодушно бросила она.

Неспешно приближаясь к дому, она осознала – скорее благодаря интуиции, нежели логике, – что какие-то вещи остаются за гранью ее понимания. Обычно робкие молодые люди не вызывали у нее интереса; робость – это непростительный грех, белый флаг, отказ от борьбы. Но сейчас, когда незнакомец скрылся из виду, она представила его таким, каким он явился ей вчера: беззаботным, пусть даже высокомерным, но вполне жизнерадостным. В который раз она задалась вопросом: неужели склока между их семьями могла так повлиять на его настрой?

Несмотря на их бесплодную беседу, она пребывала в отличном расположении духа. Казалось, само сияние заката внушало ей, что завтра все получится. Гнетущее ощущение, что она чахнет в этой дыре, улетучилось. Парень, который прошел вчера под ее окном, был способен на все: на любовь, на сильные страсти, даже на отчаянное безрассудство, устоять против которого она не могла.

Мать поджидала ее на веранде.

– Я хотела поговорить с тобой наедине, – сказала она, – потому что тете Глэдис, как мне кажется, было бы обидно видеть твою радость. Завтра мы возвращаемся в Лейк-Форест.

– Мама!

– Завтра Констанс объявляет о своей помолвке и о бракосочетании, которое состоится через десять дней. Малькольм Либби работает в Государственном департаменте; его отправляют за границу. Чудесно, правда? Твоя сестра сегодня распахнет для гостей двери нашего дома в Лейк-Форесте.

– Замечательно. – После секундного промедления Джозефина повторила с большей убежденностью: – Просто замечательно.

Лейк-Форест – от предвкушения у нее зашлось сердце. Но чего-то здесь не хватало, как будто биг-бенд пропустил коронное соло на трубе. В течение пяти недель она всеми фибрами души ненавидела Островную Ферму, а сейчас, в подступающих сумерках, вдруг испытала нечто похожее на жалость и слегка устыдилась предстоящего дезертирства.

За ужином это странное ощущение не проходило. Джозефину время от времени охватывали радужные предчувствия, которые начинались словами: «Как здорово будет…» – но блистательные перспективы быстро тускнели, сменяясь покоем сродни покою этих мичиганских вечеров. Вот чего не хватало в Лейк-Форесте – покоя, на фоне которого случаются события и возникают люди.

– Нам предстоит множество хлопот, – сказала ей мать. – Сначала у нас в доме соберутся подружки невесты, потом нужно будет дать несколько приемов и наконец отпраздновать венчание. Зря мы не уехали сегодня вечером.

Джозефина сразу же ушла к себе в комнату и села у окна, вглядываясь в темноту. Надо же – все лето насмарку. Случись вчерашнее приключение пораньше, она бы уехала с чувством, что время прошло не напрасно. «Зато там будут мальчики… – успокаивала она себя. – Риджвей Сондерс».

Ей слышались их самоуверенные речи, от которых – она вдруг поняла – вянут уши. До нее дошло, что сожалеет она не о потерянном прошлом, но о потерянном будущем, не о том, чего не случилось, а о том, чему уже не бывать. Джозефина встала, учащенно дыша.