Зато Эвелин Биби оправдала все ожидания. На сцене она привлекала к себе всеобщее трепетное внимание, и Бэзил, отдавая ей должное, дописал ее роль. Он завидовал полусентиментальному удовольствию, которое Эвелин и Хьюберт получали от совместных сцен, и терзался смутной, обезличенной ревностью, когда эти двое после репетиций почти каждый раз вместе садились в автомобиль Хьюберта.

Так продолжалось две недели; а однажды Хьюберт, опоздав на час, кое-как отыграл первое действие и сообщил мисс Халлибертон, что идет домой.

– Зачем? – призвал его к ответу Бэзил.

– Дела есть.

– Важные?

– А тебе обязательно знать?

– Да, обязательно, – вспылил Бэзил, но тут вмешалась мисс Халлибертон.

– Никто не должен сердиться. Хьюберт, Бэзил просто хочет сказать… если дело не очень важное… ну, мы ведь все чем-то жертвуем ради успеха нашей пьесы.

Хьюберт всем своим видом изображал скуку.

– Мне надо в город – отец просил за ним заехать.

Он холодно посмотрел на Бэзила, словно подначивая его оспорить правдивость такого объяснения.

– Но ты и так на час опоздал – почему? – не унимался Бэзил.

– Потому что пришлось помогать матери.

Вокруг них уже собралась кучка наблюдателей, и Хьюберт обвел их победным взглядом. Речь шла о священной обязанности, и только Бэзил понимал, что это пустая отговорка.

– Чушь! – бросил он.

– Это ты так считаешь… Пузырь.

Сверкая глазами, Бэзил на шаг подступил к нему:

– Что ты сказал?

– Я сказал «Пузырь». Это же твоя школьная кличка, разве нет?

Что правда, то правда. Прозвище тянулось за ним из школы. Побледнев от ярости, он в то же время ощутил неизбывную беспомощность, когда понял, что прошлое всегда будет идти за ним по пятам. Вокруг него сомкнулось кольцо насмешливых и любопытных школьных физиономий.

– Уходи! – сдавленным голосом выговорил Бэзил. – Чего ждешь? Иди отсюда!

Хьюберт в который раз хохотнул, но счел за лучшее отступить, когда Бэзил сделал еще один шаг.

– Я твою пьесу в гробу видел. С самого начала.

– Вот и уходи!

– Что ты, Бэзил! – Рядом с ними взволнованно засуетилась мисс Халлибертон.

Но Хьюберт опять разразился смехом и поискал глазами свою кепку.

– Балаган этот меня не колышет, – фыркнул он.

Неторопливо и франтовато повернувшись, он вразвалку вышел за дверь.

В тот вечер его роль читал Рипли Бакнер, но репетиция не задалась. Мисс Биби играла без огонька, остальные сбивались в кучки и перешептывались, умолкая при виде Бэзила. После репетиции мисс Халлибертон, Рипли и Бэзил держали совет. Когда Бэзил решительно отказался взяться за главную роль, было решено доверить ее некоему Майаллу де Беку, которого немного знал Рипли; этот парень снискал себе славу в театральных постановках Центральной гимназии.

Однако следующий день нанес им непоправимый удар. Эвелин, краснея и смущаясь, объяснила Бэзилу и мисс Халлибертон, что у ее родных изменились планы, они всей семьей уезжали ровно через неделю, так что она и в самом деле не могла участвовать в спектакле. Бэзилу все стало ясно. Надолго удержать ее мог только Хьюберт.

– Прощай, – угрюмо сказал Бэзил.

Устыдившись при виде его нескрываемого отчаяния, Эвелин попыталась оправдаться:

– Честное слово, я не смогу. Ой, Бэзил, мне так неприятно!

– Может быть, ты проводишь родителей, а сама поживешь недельку в моем доме? – невинно предложила мисс Халлибертон.

– Нет, вряд ли. Отец требует, чтобы мы поехали все вместе. Это единственная причина. Иначе я бы осталась.

– Ясно, – сказал Бэзил. – Прощай.

– Бэзил, ты не сердишься? – На нее накатило раскаяние. – Я все сделаю, чтобы вас поддержать. Еще неделю буду приходить на репетиции, а когда найдете мне замену, помогу той девочке войти в роль. Но отец говорит, что мы должны ехать.

Напрасно Рипли после той репетиции старался поднять дух Бэзила, выдвигая предложения, которые с презрением отметались. Маргарет Торренс? Конни Дэвис? Они даже со своими ролями не справлялись. Бэзила преследовала мысль, что его планы рушатся на глазах.

Домой он пришел раньше обычного. Удрученно сел у окна в своей комнате и стал смотреть, как в соседском дворе одиноко играет маленький сынишка Барнфильдов. Мама вернулась в пять и немедленно почувствовала его подавленность.

– Тедди Барнфильд корь подхватил, – сообщила она, пытаясь его отвлечь. – Потому-то и играет сейчас в одиночестве.

– Неужели? – безучастно откликнулся он.

– Болезнь несмертельная, но ужасно заразная. Ты переболел ею в семь лет.

– Хм…

Она помедлила:

– Из-за пьесы расстраиваешься? Что-то случилось?

– Нет, мама. Просто хочется побыть одному.

Через некоторое время он встал и отправился в ближайший киоск, торговавший газировкой и прочими напитками, чтобы выпить стакан солодового молока. У него в голове зрела идея пойти к мистеру Биби и попросить, если можно, отложить семейную поездку. Но где гарантия, что у Эвелин действительно не было другой причины? Его ход мыслей прервало появление одиннадцатилетнего брата Эвелин, который бежал по улице ему навстречу.

– Приветик, Хэм. Я слышал, вы уезжаете?

Хэм кивнул:

– Через неделю. На море поедем.

Бэзил испытующе посмотрел на мальчика, словно тот, в силу близости к Эвелин, имел власть распоряжаться ее перемещениями.

– А сейчас куда направляешься? – спросил он.

– К Тедди Барнфильду, играть.

– Что? – воскликнул Бэзил. – Разве ты не знаешь…

Он осекся. Его осенила дерзкая, преступная мысль; в памяти всплыли мамины слова: «Болезнь несмертельная, но ужасно заразная». Если Сэм Биби подхватит корь, то Эвелин не сможет уехать…

Решение было скоропалительным и хладнокровным.

– Тедди у себя на заднем дворе играет, – подсказал он. – Если хочешь попасть прямо к нему, не проходя через весь дом, сверни вот здесь, а дальше пройдешь переулком, понял?

– Понял. Спасибо, – купился Сэм.

Мальчонка свернул за угол и оказался в переулке; Бэзил с минуту смотрел ему вслед, четко сознавая, что совершил самую большую подлость в своей жизни.

Неделю спустя миссис Ли позвала Бэзила ужинать раньше обычного, приготовив его любимые блюда: бефстроганов с жареным картофелем, ломтики персиков со сливками, шоколадный торт.

Каждые пять минут Бэзил начинал волноваться:

– Ой! Который час? – и выбегал в прихожую посмотреть на часы. – А эти часы правильно показывают? – с неожиданным подозрением допытывался он. Никогда прежде его не занимал этот вопрос.

– Абсолютно правильно. Если будешь давиться едой, получишь несварение желудка и скомкаешь свою роль.

– Как тебе программка? – в третий раз спрашивал он. – «Рипли Бакнер-младший представляет: комедия Бэзила Дюка Ли „Пойманная тень“».

– По-моему, очень мило.

– На самом деле ничего он не представляет.

– Тем не менее звучит очень достойно.

– Интересно, который час? – забеспокоился он.

– Только что было десять минут седьмого – ты сам сказал.

– Наверное, пора собираться.

– Доедай персики, Бэзил. Нельзя же играть на пустой желудок.

– Мне играть не придется, – терпеливо произнес он. – У меня крошечная роль, ее могло бы вообще…

Объяснить было сложно.

– Пожалуйста, мама, не улыбайся мне, когда я выйду на сцену, – попросил он. – Веди себя так, будто я чужой человек.

– Но поздороваться-то можно будет?

– Что?

Шутка до него не дошла. Он попрощался. Изо всех сил стараясь переварить не ужин, а собственное сердце, которое почему-то провалилось в желудок, Бэзил направился в сторону школы Мартиндейл.

Когда в потемках замаячили ее желтые окна, волнение сделалось нестерпимым; школа ничем не напоминала то здание, куда он как ни в чем не бывало входил на протяжении трех недель. В гулком коридоре каждый шаг отдавался многозначительным, зловещим эхом; наверху был только сторож, которой расставлял рядами стулья, а Бэзил тем временем мерил шагами пустую сцену, пока не появился кое-кто еще.