Я ничего не ответила. Не находила слов. Да и не хотелось мне ни о чем более говорить с этими роботами. Я мечтала поскорее выйти из этой светлой, но душной комнаты. А там уж наконец-то надышаться вожделенной свободой.

Больше от Сергея Панарина мне не нужно было ровным счетом ничего.

И пусть он подавится всеми своими несметными сокровищами.

Потому что это была не пресловутая щедрость. Черта с два! Он от меня банально откупился.

Красиво. Щедро. По-королевски. Так, чтобы я никогда не смогла сказать, что он попользовался мной и выбросил за ненадобностью, словно поношенные и прохудившиеся тапки.

— Отдельным пунктом, Анастасия Андреевна, идет полная свобода общения Сергея Александровича с Кирой Сергеевной. Вы имеете преимущественное право проживания с ребенком, но все длительные передвижения по стране или вне ее пределов должны будут согласовывать с ее отцом, как с законным представителем. Никаких ограничений на выезд он для вас не вводит; надеюсь на ваше благоразумие и договороспособность. Господин Панарин изъявляет желание забирать дочь, естественно, по предварительной с вами договоренности, не чаще четырех дней в неделю и одного календарного месяца в периоды отпусков. У вас есть какие-то возражения по этому пункту?

— Нет, — отчеканила я, устало потирая ноющие виски.

— Отлично. В таком случае, если прений сторон на повестке дня нет, то предлагаю приступить к подписанию необходимых документов и на этом закончить нашу встречу.

И все?

Правда?

Просто подписать, и я буду свободна? Если так, то не буду терять время зря...

И я схватила ручку со стола, а затем дрожащими пальцами все-таки поставила свой автограф везде, где это требовалось. И выдохнула. А затем повернулась к своему юристу и уточнила, пока Фетисов паковал папку с подписанными документами в свой кожаный портфель.

— Что дальше?

— Ну, мировое соглашение подписано и нотариально удостоверено, а потому имеет силу исполнительного документа. Теперь его передадут в суд, а дальше уже последует сам развод, — получила я ответ, который заставил меня изнутри покрыться коркой льда.

— И как долго ждать?

— При стандартной процедуре — судебное заседание плюс время на обжалование и вступление решения в законную силу. Это, в среднем, полтора месяца. Максимум — два.

— То есть, еще целых два месяца я буду замужем? — задохнулась я, в момент испугавшись, что за такой огромный промежуток времени Панарин сможет придумать мне новые смертельные квесты, из которых я уже не выберусь.

— Формально — да.

— Это слишком много..., — закусила я губу и сникла.

Еще два месяца я буду юридически связана с монстром, который украл у меня жизнь.

Еще два месяца я буду ждать, когда стану окончательно свободной.

Еще два месяца я буду каждый божий день в ужасе вздрагивать, в ожидании какой-нибудь гадской подлости от насильника и манипулятора.

Ржавый, едва проворачиваемый механизм, который щедро смазали машинным маслом, внутри меня снова застопорился. Скрипящие шестеренки перестали крутиться. Я потухла, а ненависть к Панарину у меня в душе вспыхнула с новой, еще большей силой.

И вновь спалила меня дотла.

Кроме этого адского пламени, не осталось больше ничего — ни других чувств, ни эмоций, ни меня самой, как личности.

Но время шло. День пролетал. За ним еще один. И еще...

Сергей не отсвечивал. Не давил. Не смеялся надо мной глумливо, заявляя, что он всего лишь подпошиутил и развода не будет. Он просто забирал Киру на выходные, а затем привозил ее в оговоренное время. Приезжал почти каждый вечер, чтобы вывести дочь на прогулку перед сном, а затем передавал мне коляску и уезжал вовсюси, сухо кивая и требуя лишь одного — дать знать немедленно, если вдруг с дочкой что-то случится.

На этом все.

Ни единой лишней эмоции, взгляда или слова.

По нулям.

А спустя еще две недели после подписания мирового соглашения, мне передали документы, подтверждающие, что Сергей Александрович Панарин более не является моим мужем.

Юрист сухо объяснил мне, что судья рассматривал наше дело в особом порядке на закрытом заседании, решение приняли одним днем и тут же отправили на исполнение. Как это вообще возможно, мне никто разжевывать не стал.

Да мне, если честно, и знать это не хотелось. Я понимала лишь одно: Сергей так торопился избавиться от меня, что купил всех и вся...

Ну, хоть где-то его деньги пошли мне на пользу.

Что было дальше?

А дальше была эйфория!

Болезненная. Гремучая. Разматывающая в хлам за секунду.

Я закрыла дверь за юристом. На ватных ногах, едва ли не ползком и по стеночке добралась до детской, а там уж рухнула на пол, рядом с манежем, где играла Кира, и разревелась навзрыд от оглушающего, сокрушительного счастья. И все не могла успокоиться. Меня затопило адреналином и дофамином. Я просто захлебнулась ими, чувствуя, как внутри меня расправляет свои потрепанные крылья моя почти уничтоженная гордость.

А затем, сквозь слезы я улыбнулась.

И рассмеялась.

Понимая, что все было не зря. Все эти долгие месяцы мучительной актерской игры, отчаяния, боли и ненависти все-таки дали свои плоды. Я больше не вещь. Не чья-то безвольная кукла. Не секс-рабыня, которая по первому требованию обязана раздвигать ноги перед своим хозяином, принимая его в себя раболепно и с улыбкой на лице.

Я теперь снова живой человек со своими чувствами, желаниями и приоритетами.

И это был мой абсолютный триумф, потому что, несмотря ни на что, я переиграла монстра.

Я его сделала!

И теперь я могла все!

Дышать полной грудью. Улыбаться, когда радостно. Плакать, когда грустно. А еще не заглядывать в рот Игнату Лиссу, который был точно таким же жестоким чудовищем, как и его друг — он свою роль отыграл и был благополучно списан в утиль.

Все!

Я сбросила свои оковы...

Навсегда!

Настя

Не знаю, сколько я так парила в этом своем состоянии оглушающего счастья. Наверное, долго. Наверное, даже очень долго! Тискала Киру, целовала запом ее крошечные пяточки. Делилась с ней своей крышеносной радостью. Ничего такого, никакой конкретики. Просто зашкаливающие эмоции и бескрайние чувства. Дочь видела мою улыбку и отвечала мне абсолютной взаимностью, лопоча усердно:

— Ма-ма-ма... да-да-да...

Такая милая. Красивая. Бесконечно мне дорогая маленькая булочка. Я так боялась, что не полюблю ее. До икоты просто! Страшилась, что ненависть к ее отцу убьет во мне все светлое и правильное к этому беззащитному, ни в чем не повинному крошечному человечку.

А ведь в первый месяц после того, как я более или менее пришла в себя, так оно и было.

Я смотрела на живой кулечек, а за ребрами было глухо, как в бункере.

И пустота...

Ревела по ночам белугой, пока никто не видел. Не слышал. Не знал.

Потом представляла, что моя дочь, как и я сама когда-то, столкнется с этим непобедимым врагом — равнодушием собственной матери. Как впервые заплачет от отчаяния, понимая, что не важна и не дорога самому родному человеку на свете. Что раздражает. Что напрасно мечтает о ласке, которая никогда не случится.

Будут только крики.

Будет только ощущение ненужности.

Будут только тычки в спину, которые однажды перерастут в нечто большее.

И все!

Вещи станут важнее. И люди станут дороже. И ребенок, который родился, чтобы его любили, превратится в обузу. В досадную ошибку. В прицеп, от которого хочется избавиться до ломоты в костях.

И это неизбежно случится...

Я жила в этом аду ежедневно. Варилась в его котле. Пока однажды, в один воистину прекрасный день, я не ощутила вот это ни с чем не сравнимое ощущение — когда стылую, напрочь выжженную душу вдруг начинает заполнять теплая волна нежности. Просто потому, что твой ребенок тебе улыбнулся.

Только тебе...

Нет, любовь к Кире не накрыла меня в одночасье с головой оглушающим цунами. Не прибила резко. Не шокировала своей силой, как о том кричали многие женщины на каждом углу. Нет — она вошла в мое сердце неспешно, осторожно. Прокралась незаметно, а там уж расцвела буйным цветом. И единственное мое желание было, чтобы моя дочь росла счастливой и не обделенной теплотой родных ей людей.