Навязно!

Но вместе с тем мне стало физически плохо. На разрыв аорты просто. И я стиснул ее еще сильнее, пытаясь надышаться и напитаться этим мгновением. Этой иллюзией, где можно еще вообразить себе, что она принадлежит мне.

И что я ей нужен.

Что ее руки по доброй воле перебирают волоски на моем затылке, чуть царапая кожу и запуская по ней бесчисленные волны восхитительных мурашек.

Кайф...

И сердце заколотилось в груди так громко. И так гулко. Наверное, она чувствовала это — мою уязвимость. Но мне было уже плевать. Я перес от каждого мгновения рядом с ней, перекатывал на языке все оттенки нашего настоящего и отказывался смотреть безобразной правде в лицо.

Лифт коротко звякнул, давая понять, что мы достигли места назначения — подземного паркинга.

Я вынес жену из металлической кабины на руках, а поставил на ноги в трех метрах от своего подарка. И только тогда потянул повязку с ее глаз.

— Сереж...

Настя глянула на меня вопросительно. А я жрал ее реакции и задыхался.

Потому что она была разочарована. Абсолютно точно. Эта неприлично дорогая машина с алым бантом на крыше, точно так же как и я, ей никуда не уперлась. Но она упрямо тянула губы в послушной, давно набившей мне кровавую оскомину улыбке, и подошла ближе, раболепно выдавая «правильную» реакцию:

— Bay!

Не знаю почему, но у меня перед глазами вдруг промелькнула картинка из моего детства. Я, такой весь окрыленный надеждой на взаимность, притаранил матери поделку из склеенных спичек в виде домика. Я мастерил ее два месяца. Криво-косо, но сам. Она тоже тогда потыкала что-то из этой же оперы. Типа как: «вот это да, сынок!».

А уже на следующий день я обнаружил свой подарок в мусорном ведре.

— Какая она красивая, Сережа, — провела пальцами по блестящему боку автомобиля Настя. — А что это за марка?

— Bentley, — коротко ответил я.

— Ничего себе! Но...

Ну, давай малышка. Закидай меня дерьмом.

— Но я ведь не умею водить.

— Научишься. Давно пора, — пожал я плечами.

— Но зачем мне такая дорогая машина? Можно же было бы купить на первое время что-то попроще. Что-то отечественного автопрома, например. Вдруг я эту поцарапаю или не дай бог разобью.

— Я куплю тебе новую, — хмыкнул я.

Настя еще что-то лопотала. Открыла дверцы. Закрывала. Ходила вокруг дорогой игрушки, которая ей была мимо кассы. Потом ко мне кинулась, рьяно изображая благодарность. Обнимала меня, целовала. Говорила какой я щедрый и вообще самый-самый лучший муж.

А я молчал. Хотя фальш жгла меня изнутри раскаленным добела железом. Лупила наотмашь, вспарывая кожу отравленными иглами. Напрочь перекрывала кислород, заставляя задыхаться от безысходности.

Но я продолжал улыбаться.

Потому что так было надо.

И потому что у меня не было другого выбора.

Мы вернулись в квартиру. И я уже было решил, что все сделаю завтра. Или, быть может, послезавтра. А сегодня еще протяну руки к вожделенной мечте и обдолбаюсь до невменоза призрачным счастьем. Настей. Ее обманчивой покладистостью и чувствами, которые она никогда ко мне не испытывала.

Ну и что?

И нет, это не слабость. И не трусость. Это просто...

Попытка запомнить, что у меня это все было. И она была — моя девочка.

Сразу с порога потянул ее к себе. Впился без предупреждения в нежные, пухлые и такие нужные мне губы. Застонал, так сильно адреналин впупил по куполу, растекаясь по венам крупным киятком. Доставило тут же. По максимуму. Руки затряслись от болезненного наслаждения просто касаться ее, прижимать ближе, чувствовать каждый изгиб ее идеального тела.

Ее крышесносный аромат, от которого пожарными сиренами визжали рецепторы.

Ее вкус, что сносил мне башню напрочь.

Невменяемый, голодный, спятивший от страха монстр — вот кем я был рядом с ней.

— Сереж, погоди, — ее ладони жестко уперлись мне в грудь. — Прости, но я так сегодня устала. Да и у Киры был сложный день. Столько лиц, столько эмоций. Она снова будет плохо спать. Я побуду этой ночью у нее. Ладно?

Нахуй все!

Я отступил от нее на шаг. Затем еще на один. Тело тут же протестующе взревело, но я проигнорировал эту дикую агонию. Усмехнулся. Развернулся и молча пошагал вглубь квартиры. Добрался до дивана и медленно уселся на него, вольготно разваливаясь, но вцепляясь в обивку пальцами настолько крепко, насколько только мог.

Чтобы не придушить эту девушку к чертовой матери.

А потом и себе не пустить пулю в лоб...

— Ты обиделся? — замялась она на входе в комнату, смотря на меня без тени вины.

Ровно. Жестоко. С превосходством.

Блядь! Она же кайфовала вот от этого всего — когда видела, что меня ломает.

Пиздец.

Кого я породил?

— А есть на что, Настя? — вопросительно дернул я подбородком.

— Нет, — пожала она плечами. — Наверное.

— Наверное, — усмехнулся я. — Наверное, подарок не понравился, да? Или праздник обманул твои ожидания?

— Мне все понравилось, — переступила жена с ноги на ногу. — Машина очень красивая. Праздник замечательный. Спасибо тебе за все, Сережа.

И снова мне улыбнулась. Прекрасная до боли. До спертого дыхания. Но чужая. И не моя.

— Так благодарна мне, что я даже поцелуя не заслужил?

— Я не понимаю, — развели она руками, — что ты хочешь от меня? Я же сказала, что устала.

И меня взорвало. Добило окончательно остатки и без того потрепанной, едва ли живой выдержки. Сергей Панарин закончился. На его месте теперь скалился и рычал ополоумевший от ярости и боли монстр.

— Я хочу, чтобы ты перестала мне врать, Настя, — холодно, но со свистящей злобой выдавил я из себя.

А она снова улыбнулась.

Сделала пару шагов ко мне ближе и недоуменно на меня посмотрела. Так, будто бы я сморозил сущую ахинею. Но впервые за долгое время в ее голубых глазах промелькнула живая эмоция — железобетонная решимость. Та самая, которая грозилась придавить меня к херам и расплющить.

— Врать? — переспросила она. — Сереж, а разве такой у нас с тобой был уговор?

Сука!

Ну почему это так больно?

— Я хочу услышать правду, — тихо рявкнул я, а Настя коротко и жестко рассмеялась.

— Правду? А разве тебе есть до нее дело, м-м?

— Говори!

— Тебе она не понравится.

— Настя!

— Да какая тебе разница, что я чувствую на самом деле? Я здесь. Каждый чертов день. Я живу с тобой. Сплю с тобой. Говорю с тобой. И улыбаюсь тебе, Сереж. Это. Моя. Работа. И я ее делаю хорошо. Прости, но я что-то не припомню, чтобы ты хоть слово упоминал про мои истинные чувства, эмоции и желания, когда за волосы тащил меня в этот брак, угрожая, что заберешь у меня моего еще не родившегося ребенка.

Она не кричала.

Не истерила.

Она хладнокровно всадила нож мне в сердце и медленно его проворачивала, в упор глядя мне в глаза. И ни один нерв не дрогнул на ее прекрасном лице. Но каждое ее слово острым, раскаленным лезвием снова и снова резало меня, оставляя смертельные раны.

— Что я вдруг сделала не так, Серёжа? Чем вызвало твое недовольство, м-м? Не упала замертво на радостях, что ты купил мне очередную дорогую побрякушку? Ну, прости. Не раскорячалась перед тобой раком, изображая бурный оргазм, просто потому что адски устала и вымоталась? Ну, извини. Я живой человек, а не послушный запрограммированный киборг. Нужен секс прямо сейчас? Это тебя так взбесило? Ладно. Мне тут запнуться и спустить трусы? — указала она на кресло. — Или предпочитаешь более романтическое место, чтобы трахнуть меня?

Она всего на секунду смолкла. Снова рассмеялась тихо и покачала головой.

— Молчишь? Все не то? Ну так скажи мне, что я делаю не так, Сережа, и я обещаю, что исправлюсь. Я клянусь тебе! И знаешь почему? Потому что я до икоты боюсь, что ты заберешь у меня Киру. Вот и все. Вот тебе вся правда. Мне страшно. И я чертовски устала...

Мотор за ребрами заглох. Легкие ушли в штопор. В ушах отбойным молотком ухала бурлящая лава-кровь. Я смотрел на нее, а перед глазами бесконечным калейдоскопом кадров пробегали безобразно-грязные картинки того, за что она меня так ненавидела.