Нужна одна. Конкретная.

Нужна Настя. И неважно, какую цену мне за это придется заплатить.

Я думал, что полностью завладел ей и мне хватит того, что она могла мне дать. Но уродливая правда была такова, что я банально стал ей одержим. И пока я варился в адовом котле, переживая свои первые, настоящие и больные чувства, то совсем не заметил то, что навсегда потерял.

А может, у меня никогда ничего и не было?

Не знаю...

Но после того отрезвляющего секса на кухонном столе, меня словно посадили в темную, душную комнату. А потом яркими софитами подсветили все то дерьмо, что я не мог или не хотел разглядеть во мраке.

Она так красиво давала понять, что я для нее никто.

Так мастерски.

Так тонко.

Пиздец!

Стоило только Лиссу появиться на пороге нашего дома и начинался чистый ад. Неявный. Но очевидный для того, кто зрил в корень. Сколько раз я сам охотился на живца, чтобы получить вот такую реакцию тела?

Когда девушка, встречаясь с тобой глазами, неосознанно задерживала дыхание. Когда медленно, кончиками пальцев вела по волосами, поправляя выбившиеся пряди, будто бы проверяя, идеально ли они лежат. Когда нервно облизывалась и не знала, куда деть руки. Суетилась, а потом замирала в моменте, забывая о том, что хотела сделать. Когда синяя венка на ее шее пульсировала так часто, выдавая то, что кровь уже вскипела от бурной химической реакции.

Не на меня.

На моего лучшего друга.

Вы когда-нибудь испытывали ревность? Я — да. Сначала, будучи еще совсем малым, я не понимал, кто мой враг. Тот, кто перетянул всю любовь мамы на себя, ничего мне от нее не оставив. Я все думал, что можно сделать, чтобы это изменить? Стать лучше? Умнее? Нарисовать красивый рисунок? Слепить что-то из пластилина? Напоминать ежедневно, что я — здесь! И я ведь тоже ее ребенок, которому не хватает материнской любви.

Тогда мой враг был невидимым.

Сейчас — тоже.

Я стоял рядом с Настей, считывал все ее невербальные реакции, а мои кишки завязывались в тугие, смертельные петли. По венам курсировала вместо крови серная кислота, а серое вещество в черепной коробке от безысходности превратилось в кровавый гоголь-моголь.

Если бы мне еще год назад сказали, что со мной будет твориться подобная хуйня, то я просто посмеялся бы. Я ведь не пятилетний пацан, чтобы плакаться из-за того, что оказался вдруг никому не нужным.

Я вырос.

И стал конченым мудаком, циником и потребителем, которому для абсолютного счастья не требуется другой человек. У меня был я сам. Бабки. Власть. Сила. И непомерно раздутое это, причем вполне себе оправданно.

Я был богат. Я был умен. Я был красив. Я был охуенен!

Как быстро все это сдулось и потеряло краски, стоило только Насте начать играть со мной в свои жестокие игры? Например, такие, где эта девушка кончала на моем члене исключительно в полной темноте. Но только тогда я мог хлебнуть своей вожделенной, но отравляющей иллюзии, что она все еще моя — лежала подо мной, выгибалась страстно, стонала без фальши.

Пока я живо разлагался на атомы, силился понять, какие мысли бродят в ее симпатичной, мстительной головке. Она думает об Игнате? Представляет его руки вместо моих? В ее фантазиях это его член жадно вколачивается в ее влажную, горячую тесноту? Это ему она так беззаветно отдается, кончая быстро и бурно?

В эти моменты я ненавидел себя, как никогда.

А еще впервые ощущал себя использованным.

День за днем...

Прошла весна и уступила место липкому, душному, столичному лету. А я все еще ждал, что проблема как-то решится или рассосется сама. Что однажды Насте просто надоест играть со мной во все эти смертельные кошки-мышки и она снова посмотрит на меня, как раньше — будто бы между нами есть что-то ценное и на чем можно заложить фундамент чего-то настоящего.

Вечного.

Зря я это делал.

К середине июля я уже почти закончился. Я смотрел на свою жену и явственно ощущал, как что-то внутри меня рвется. Что-то, что мне важно было спасти.

Мне необходимо было сбежать. Хоть куда-то. Мне нужно было немного выдохнуть. Остыть. Прийти в себя, потому что за эти долгие месяцы я докатился до ручки. Я превратился в конченное, избитое и почти дохлое чудовище, которое рычит и скалится внутри. Но улыбается снаружи. Потому что так было надо.

Надо! Сука! Надо!!!

Я думал, что поступаю правильно.

Но это было началом конца.

Я увез их. Киру и Настю. Не привязывался к датам. Просто снял огромную виллу на берегу океана, веря, что если сменю декорации, то меня хоть немного, но отпустит. И ее тоже.

Что ж...

Первое время так и было. Я купал Киру в теплой, прозрачной, как слеза, морской воде. Крепко держал Настю за руку, когда мы гуляли с ней вечером по пляжу. Она снова улыбалась мне, но улыбка ее выходила будто бы приклеенной на суперклей. Как у человека, который ходит на нелюбимую, но очень нужную работу.

Ее хватило на четыре дня.

На пятый Настя уже была не со мной. Она постоянно с кем-то переписывалась. Отмахивалась от меня. У нее все чаще болела голова. Бесила тропическая жара. Раздражало солнце. Не радовало море. И только своему злобному телефону она теперь улыбалась, но не мне. И все строчила и строчила там что-то. Казалось бы, бесконечно.

Я не хотел знать, что она там пишет.

И хотел одновременно.

Мне позарез была нужна правда, но я не знал, что потом буду с ней делать.

А когда напоролся на нее внезапно, то задохнулся и зажмурился, такой болезненной она оказалась. Впупила наотмашь, оставляя рваную, кровоточащую рану, которая стремительно загноилась и вызвала сепсис.

Это случилось как-то нечаянно. А может быть, и специально, кто теперь разберет? Но Настя отвлеклась на крик проснувшейся дочери и откинула от себя телефон.

А я увидел, что переписка с Алисой Ковалевской за все это время была напрочь удалена. Последнее, что еще болталось в чате с ней, датировалось апрелем. То есть, Настя обсуждала с ней что-то и тут же сносила это все под ноль.

Это был еще один филигранно выверенный удар по моей выдержке.

Спустя месяц в отпуске мы впервые с Настей поругались. Шансов не сделать этого уже не было. Она завелась, когда я просто прижал ее к себе и попытался поцеловать. Вырвалась и давай "мироточить". Что устала. Что ей здесь скучно. Что она истосковалась по общению с подругой. Что у Киры скоро первый важный праздник — ей исполнится шесть месяцев. И у нее нет желания встречать его лишь в моей компании.

Расплакалась.

Потом извинялась. Жалась ко мне, словно котенок, и просила понять. И простить. Ссылаясь на стресс, недосыпание, послеродовую депрессию и ретроградный Меркурий. Пыталась все перевести в шутку. А уже ночью, думая, что я сплю, написала Алисе буквально следующее:

«Я задыхаюсь здесь. С ним».

Отправила. Дождалась, когда сообщение будет прочитано.

И тут же его стерла...

Сергей

В ту ночь я не спал до самого рассвета.

Я впервые себя мысленно разбирал по запчастям. Рассматривал отрешенно все эти проржавевшие, покрывшиеся копотью детали. Собирал их заново, выбрасывая те, которым больше не находилось места. И опять колошился в своей душе, стараясь понять, как перекроить эту реальность под себя. Или себя под эту реальность.

Но так и не находил удобоваримого решения.

А то, что лежало на поверхности, пугало меня до чертиков. Вот такого здорового лба, под сраку лет, извечно шагающего к своей цели по головам и плюющим на чужие судьбы. Я бы мог и сейчас поступить так же, как и привык — снова сломать под себя то, что гнуться не хотело.

И все.

Это ведь было так просто.

В прошлой жизни — да.

Теперь же я ходил по краю. Балансировал, боясь упасть в пропасть. Знал, что упаду. Что сам шагну в зияющую бездну, но упрямо оттягивал момент, когда сделаю это.

И сомневаться уже не приходилось.

Почему?

Потому что я слишком привык брать от жизни все, а не только то, что она мне выдавала «по карточке». В жопу ей!