И это для меня было самым главным.

Странно, да?

Теперь на первом месте в моей жизни стояла не работа. Не новая сделка. И не очередной завод, на который упал мой хищный взгляд.

Самым важным стала она — моя Настя!

И цель у меня теперь была лишь одна — чтобы она была счастлива. Чтобы она выздоровела. Чтобы она оставалась моей. Ради этого я был готов сожрать кого угодно.

И все бы ничего, но...

Знал бы я только, что следующий мой противник будет почти непобедимым.

Потому что это был я сам!

Глава 38 – Трещина

Сергей

Настя медленно, но верно шла на поправку. Она еще не набрала прежний вес, но уже не была похожа на узника Освенцима. На все еще бледной коже начал появляться румянец. Волосы вернули свой прежний блеск. А в васильковых глазах я все чаще замечал счастливые искорки.

Материнство было ей к лицу.

В последующие две недели после выписки мы с Настей выбрали ей в помощь двух нянь. Обеим за сорок. Бездетные. Пунктуальные. И, что важнее всего, не лезущие в чужой огород со своим самоваром. Они понимали отведенную им роль и не раздражали непрошеными советами.

Правда, и сама Настя не любила оставлять с няньками Киру, но приходилось.

Во-первых, никто не отменял реабилитацию: посещение врачей, контроль анализов, плавание, физиотерапию, массажи. Во-вторых — учеба, которую Настя старалась не запускать, хоть и перевелась на заочное отделение. Но все остальное время жена посвящала дочери. Возилась с ней, пела ей какие-то глупые детские потешки, целовала ее везде и всюду, сияла, когда Кира ей улыбалась. И ворчала, когда я вмешивался в этот идеальный девчачий мир.

Было видно невооруженным взглядом: Настя очень полюбила нашу девочку.

А я смотрел на них, затаив дыхание, и ловил невероятное облегчение, потому что в глубине своей черной души боялся до чертиков того, что моя дочь может постичь такая же участь, как когда-то и меня. Где самый близкий взрослый просто захлопнул дверь в свое сердце, повесив на него огромный амбарный замок.

И не было ничего. Ни света, ни тепла, и нежных объятий, ни сказок на ночь. Только злые, раздраженные глаза. И четкое понимание, что мама — вовсе не родной человек. Мама — это просто женщина, которая родила, а потом об этом горько пожалела, но виноватым за это решение сделала не себя, а своего ребенка.

Настя всю эту гнилую суть выкупила очень быстро.

Однажды наш разговор все-таки свернул к Елене Панариной и тому, что она потеряла всякий интерес к своей единственной внучке. Но моя жена лишь пожала плечами, фыркнула, а затем отстраненно выдала мысль, с которой я был полностью солидарен.

— Нужна — это ведь не прихоть, Сережа. И не попытка еще раз утереть своему сыну нос тем, что он снова остался совсем один в этом мире. Поэтому я не знаю, зачем твоей маме понадобилась Кира, но уж точно не для любви.

— Тебе обидно? — спросил я ее осторожно.

— Мне? — покачала головой Настя. — Нет. Да и с чего бы?

— С того, что она совсем не принимает участия в жизни нашей дочери.

— Не принимает — и слава богу. У Кирюхи и без того хватает, с кем проводить время. Алиска часто приезжает. Да и Игнат торчит у нас день через день, влюбленный в эту сладкую булочку. Что же до бабушки? Ну, я вообще не верю, что такие люди, как ты или твоя мать, способны на искренние чувства.

Она выпалила это так легко и непринужденно, а я отвернулся, не зная, что сказать. Сделал вид, что меня никак не задели ее слова, но это было не так. Они оставили во мне гнусную царапину, которая день ото дня все больше воспалалась, превращаясь в гнойную рану.

Но если бы только это. Настя не остановилась на достигнутом, активно посыпая ее солью день ото дня.

— Что-то Кирюша сегодня плохо спит, Сереж...

— У нее опять колики. Я побуду рядом...

— Мне нужно побыть эту ночь с ней. Молока ведь нет. И я не чувствую себя до конца матерью. Понимаешь?

Я не понимал. Но кивал. Гладил ее по волосам и пытался уверить Настю, что она отличная мама, что с ней все в порядке и что кормление грудью — это вовсе не обязательно. Она слушала меня, вроде бы благодарила за поддержку, прижимаясь щекой к моей ладони, как ласковый котенок. А потом вновь и вновь оставалась ночевать в детской.

Я изо всех сил старался не давить на нее.

Нет, похотливый и одержимый Настей зверь внутри меня исходил по ней голодной слюной. Рычал. Скалился, требуя вцепиться в нее зубами и вновь присвоить эту девушку себе. Но я снова и снова садил его на цепь, напоминая и себе, и ему, что жена едва ли выкарабкалась с того света, а сейчас переживала трудный послеродовой период и гормональную бурю.

Мы должны были потерпеть.

Еще чуть-чуть...

Но со дня выписки прошел уже целый месяц, а Настя так и не вернулась в супружескую постель, находя для себя все новые и новые отговорки. За ребрами у меня неприятно ныл мотор. Потому что жена не избегала простых к себе прикосновений. Позволяла обнять ее со спины во время просмотра фильма. Сама тянулась чмокнуть меня с утра в щеку, когда мы пересекались на кухне.

Но стоило мне только прижать ее посильнее и углубить поцелуй, как она тут же выворачивалась и спешила в детскую, на ходу перепугано кидая, что будто бы слышит плач дочери.

А потом случилось ЭТО.

Не знаю, впервые ли. Или я просто никогда не замечал, что происходило у меня под самым носом?

Я оставил дома папку с нужными мне документами. Позвонил ей и уточнил, в кабинете ли она и получил утвердительный ответ.

— Лисс заедет за ней минут через тридцать. Ты будешь дома?

— Буду, — получил я от нее ответ.

— Отлично, — выдал я и отключился.

А потом жизнь внесла свои коррективы. Запланированную встречу перенесли, и я смог сам вырваться домой, чтобы захватить оставленные документы, еще раз поцеловать жену и погладить свою крошечную принцессу.

По дороге купил букет белоснежных роз.

А затем кинул тачку под окнами, решая сделать Насте сюрприз. Позвонил в домофон. А потом еще раз — уже во входную дверь.

А когда она мне открылась, то недоуменно моргнула.

Настя стояла с распущенными по плечам волосами. Идеально гладкими и блестящими, как вороново крыло. На ней был надет легкий шелковый алый сарафан, который мягко обнимал ее фигуру и открывал тонкие ключицы и соблазнительную ложбинку груди.

И она улыбалась, держа в руках ту самую палку.

И все бы ничего, если бы улыбка эта при виде меня не сползла с ее лица...

Сергей

— Что, не рада меня видеть? — усмехнулся я, шутливо приподнимая брови и перешагивая порог нашей квартиры.

И сразу же устремился на кухню, чтобы потушить в себе непонятную, но болезненную вспышку незнакомого мне чувства. Занять руки. И не смотреть в голубые глаза жены, пытаясь выискать там неведомо что.

— С чего ты взял, Сереж?

Дернул на себя створку какого-то шкафа и достал вазу. Наполнил ее водой и сунул туда гребаный веник, источающий чересчур сладкий, если не сказать приторный аромат. Который тут же перебил другой — нежный и почти забытый мною.

Это Настя подошла ко мне со спины и коснулась пальцами моего плеча, обвивая меня с ног до головы своей близостью. И запахом нишевого парфюма, который я однажды сам для нее выбрал и подарил: нежный, чувственный и обволакивающий — он плетью ударил по моим рецепторам.

Хотя, казалось бы, с чего бы, да?

Ну, например, с того, что моя жена не пользовалась духами уже несколько месяцев кряду. В последний триместр беременности ее раздражали любые запахи, кроме бензина и жженой резины. А после родов она не хотела, чтобы Кира выдыхала хоть что-то, кроме естественного аромата своей матери.

Пиздец!

Я едва не зашвырнул ебучей вазой в стену, в момент делая выводы, которые мне совсем не понравились. Критически, блядь!

— Я просто не ожидала, что увижу тебя. Ты же сам сказал, что будешь мотаться по делам до самого вечера, — ее голос звучал ровно и без надрыва. Почти ласково.

Да и она сама приложилась щекой к моей лопатке, продолжая мерно поглаживать меня по спине.