И моя Настя потихоньку, осторожными шажками, но шла на поправку. Ее оставляли в сознании все дольше и позволяли побывать в компании Киры все чаще. Мало-помалу высохли слезы. Медленно, но все же сходили синяки с ее нежной кожи. Все чаще на ее осунувшемся лице появлялась улыбка.

Всегда в адрес дочери.

Никогда для меня.

А спустя неделю доктор разрешил и даже настоял на общении Насти с более широким кругом лиц, дабы осторожно начать ее социализировать после пережитого. Первой в клинику нагрянула Алиса Ковалевская, кудахтая вокруг подруги, как настоящая курица-наседка. После нее приехал Лисс. За ним Борзов. А там уж очередь подошла и к моим родителям.

Мать моя усердно заламывала руки, изображая дикую радость встречи. Отец кивал на каждое ее слово. И вроде бы ничего не предвещало беды. А потом зазвонил мой телефон — меня вызывали по важным деловым вопросам, не ответить было нельзя.

Я кивнул и предупредил Настю, что оставлю ее всего на каких-то пять минут.

Обманул. Задержался на семь.

А когда вернулся к ней, то подорвался на диком деструктиве. И вроде бы понимал, что газовать нельзя, а не смог. Ибо топливо в меня залили сразу полный бак и реактивное.

А дальше все.

В мясо, блять...

Сергей

Я резко притормозил у двери, вцепившись в ручку до побелевших костяшек пальцев. Смотрел исподлобья в узкий створ. И слушал.

И наверное, впервые в жизни понимал, в кого именно я уродился таким чудовищем.

Елена Панарина примостилась на краешке кровати Насти, наклонившись к ней почти вплотную и тиская ее руку так заботливо и участливо, что можно было бы подумать, что ничего криминального не происходит. Просто бабский треп или перемывание костей кому-то из общих знакомых. Подумаешь? Вот только в голубых глазах моей жены отражалась леденящая душу вечная мерзлота, а губы были сжаты в тонкую линию, говоря о том, что каждое слово ранит ее раскаленной иголкой.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — прохрипела Настя.

— Да, брось. Все люди продаются и покупаются. А еще они знатные любители посплетничать. Там слово вылетело, тут еще десять. И все. Секрет уже не секрет, если о нем знают двое. Но, мы же не об этом сейчас с тобой говорим, моя милая. А о том, что я понимаю тебя, как никто другой, ибо сама пережила нечто подобное. И могу по-настоящему тебе помочь! Ты понимаешь?

Настя лишь пожала плечами, отводя взгляд.

— Ты ведь не по доброй воле вошла в этот брак. И ребенка для своего врага выносила не потому, что этого сама хотела. Мой сын украл твою жизнь. Лишил тебя выбора. Отнял шанс на светлые и искренние чувства. Разве может на всем этом вырасти что-то настоящее, девочка моя?

— Я не знаю…, — только было набрала в легкие воздуха жена, чтобы ответить, но ее тут же перебили.

— Я знаю! Не может. Сейчас тебе кажется, что выход есть, но пройдет время, и в глазах своего ребенка ты начнешь все чаще видеть упущенные возможности и свою поруганную гордость. А затем люто возненавидишь эту девочку. За то, что она кричит по ночам. За то, что требует внимания. За то, что просит ласки. За то, что вынуждает тебя корчить из себя мать, которой ты становиться совсем не хотела. Настя, не делай этого ни с собой, ни с ней, я тебя умоляю!

— И чего вы хотите? — совершенно отрешенно глянула на свекров моя жена.

— Ты ведь еще так молода. У тебя вся жизнь впереди. Я помогу тебе вырваться из этого порочного круга. Ты заживешь новой жизнью и с новым именем. Он никогда тебя не найдет. А я...

— Что? — Настя прикусила нижнюю губу.

— Я позабочусь о девочке, как о собственной дочери, клянусь тебе! Она ни в чем не будет нуждаться. У нее будет все самое лучшее, но главное — искренняя любовь и преданная забота родственников.

— М-м...

— И пойми меня правильно, милая. Я не прошу у тебя принимать решение прямо сейчас. Боже упаси! Я просто хочу, чтобы ты знала — я рядом. И я всегда приду к тебе на выручку. Но так ведь нельзя! Ты посмотри, что он творит. Кирюша уже почти месяц живет в больнице. К ней прикасаются чужие и равнодушные руки персонала, а не любящие ладони родной бабушки. И все это по указке твоего мужа. Ему совершенно плевать, что его дочь не знает нежности и ласки!

— Я думала, Сергей живет здесь же.

— Но он не занимается дочерью, Настя! От слова «совсем». Он все время висит на телефоне, решая свои архиважные рабочие вопросы. Ему не до ребенка, которому нужна любовь двадцать четыре на семь! А дальше, что будет? Когда тебя вообще выпишут? Неизвестно. Может, через месяц или даже через два. А потом? Ведь нужен будет дневной стационар или домашняя реабилитация, где совершенно не будет места грудничку.

— Никто ведь не запрещает вам помогать мне, — отмахнулась Настя, устало потирая виски пальцами, но моей матери было насрать на ее состояние. Она втопила пятую космическую и не собиралась тормозить до тех пор, пока не достигнет своей цели.

— Но когда это будет? — прошипела Едена Панарина. — А ребенок уже сейчас испытывает дефицит тепла. Я заклинаю тебя, поговори с ним! Скажи, чтобы он отдал мне девочку. И я обещаю, что ежедневно буду привозить ее к вам в гости. И тогда все будут счастливы...

Сука!

Я сделал несколько шагов назад, а затем намеренно громко заговорил в трубку, изображая оживленную беседу по телефону.

— Да, хорошо. Держите в курсе. Да! Отлично! Все, на связи.

И только тогда стремительно вошел в палату, где мне наигранно весело улыбнулась мать. Настя же хмурилась, комкая в тонких пальцах свою больничную сорочку. Но молчала. Спустя минуту к нам вернулся и мой отец, тоже ссылаясь на звонок по работе. А спустя еще четверть часа, понимая, что милый семейный диалог не клеится, мои родители убрались восвояси.

Я любезно их проводил до выхода из отделения.

А затем без какого-либо колебания или внутреннего надлома отдал приказ внести Елену Панарин в «черный» список посетителей и более ее сюда не впускать.

Конечно, уже на следующий день эта женщина едва не учинила скандал на входе, когда поняла, что ей категорически не рады. А потом вызвонила меня и потребовала объяснений. Я же хотел лишь одного — больше никогда не видеть эту самку человека.

Мать — это почетный титул. И его еще нужно было заслужить. И нет, мне было не стыдно и ни капельки ее не жаль. Ибо не было ее поступку оправдания. Никакой мнимой заботой или любовью к внучке в ее случае здесь даже и не пахло. Ей тупо приспичило. Ей понадобилась игрушка, и она хотела получить ее любой ценой.

Точно так же, как это сделал когда-то и я.

А теперь один монстр равнодушно жрал другого, охраняя свои бесценные сокровища — Настю и нашу дочь.

Что же до отца?

Блядь, ему было в высшей степени до пизды на все эти страсти мадридского двора. Для вида он пару раз позвонил мне, умоляя сменить гнев на милость, но не потому, что это ему было действительно нужно. А потому, что жена ему банально выебала мозги. Потом приехал лично, выспался, за что опробилась его благоверная, выпал в нерастворимый осадок и отчалил восвояси.

И все.

На этой минорной ноте внезапная любовь и отчаянное рвение воспитывать мою дочь у Елены Панариной отвалилось, как засохший лишай. Что же до Насти? Ну, я про мать ей ничего не сказал. А она и не спрашивала. На том и забуксовало благополучно.

Спустя два месяца больничной жизни, в середине апреля, когда физическое и психоэмоциональное здоровье жены мало-помалу восстановилось, нас наконец-то выписали и разрешили всем вместе отправиться домой. В этот светлый для нас день рядом был лишь Игнат Лисс, Дима Борзов и Алиса Ковалевская, которая плакала от счастья и так сильно обнимала подругу, что казалось, она вот-вот ее придушит.

Это был настоящий праздник. Цветы, вспышки фотокамер на память и воздушные шары.

Уже дома — праздничный ужин. Задушевые разговоры. И вера в то, что теперь-то у нас все будет хорошо.

Конечно, ничто не прошло бесследно и не осталось позади. И впереди Настю ждала огромная работа, дабы полностью вернуться к прежней жизни. Но она улыбалась и уверенно держала дочь на руках.