— Кира! Что за имя вообще такое? Плебейское же совершенно. Не могли дать что-то более утонченное и элегантное? Елизавета! Екатерина! Александра! София на худой конец! Но нет же...

— Не вздумай что-то подобное ляпнуть Насте, поняла?

— Каким же невыносимым ты стал, Сережа! — возмущенно зашипела она, а я лишь жестко усмехнулся.

— Да, именно так оно и бывает, мама. Людям категорически не нравится, когда с ними начинаешь вести себя точно так же, как они с тобой.

Примерно в таком напряженном ключе минула еще одна неделя. Хотя не сказал бы, что печали моей дражайшей матушки меня как-то особенно волновали. Она рвалась заменить Кире мать. Я же день за днем планомерно ставил ее на место. Жестко. Ультимативно. И совершенно не жалея ее хрупкую душевную организацию.

Мне было глубоко фиолетово на все, кроме жены и новорожденной дочери.

А выдохнул я только тогда, когда мне сообщили, что Настю наконец-то вывели из медикаментозной комы. Она пришла в себя и была готова переехать в стационар.

Где я смог бы ее увидеть...

Сергей

Мотор за ребрами снова забарахлил. Но я уже настолько привык к этому рваному, захлебывающемуся кровью биению, что совсем не обратил на него никакого внимания. Подумаешь, почти схлопотал сердечный приступ? Ну и что?

Живой же...

Но реальность перестала казаться мне одним сплошным уродливым черно-белым пятном. И в конце пресловутого тоннеля вдруг забрезжил яркий солнечный свет. Еще вчера я пер вперед в кромешной темноте. А теперь получил карту выхода из адского лабиринта.

Интересно, за что?

Или это дань Насте в кой-то веки?

Я этого не знал...

Но сейчас, когда я стоял перед реанимационной палатой, в которой лежала моя жена, я давал себе лишь одну установку: неважно, кому был выдан этот билет в счастье, Насте или мне — я не могу его похерить. В этот раз я обязан все сделать правильно.

Просто потому, что обещал это. В первую очередь — самому себе.

Я нервничал. Ладони вспотели. Конечности стали ватными и непослушными. Дыхание сбилось. А затем вовсе перешло на гипервентиляцию легких. Такое странное ощущение. Такое живое. Опьяняющее...

И я толкнул дверь.

Но вновь растерялся. Как и в каждый раз, когда смотрел на нее из стерильного бокса через стеклянное ограждение. Настя лежала на больничной койке такая хрупкая, почти эфемерная. Казалось, коснусь ее, и она рассыплется. Бледная до синевы, с темными кругами под глазами, с желто-фиолетовыми кровоподтеками.

Словно бы ее кто-то жестоко избил.

Я сделал шаг в палату и замер. Настя не вздрогнула, когда за моей спиной с тихим щелчком закрылась дверь. Она слепо смотрела в окно, чуть нахмурившись и покусывая потрескавшиеся губы.

— У меня так сильно болит голова, знаешь? Кажется, что еще чуть-чуть и она просто лопнет, — прошелестела она едва слышно и наконец-то повернулась ко мне. Медленно и осторожно, чуть щурясь от тусклого февральского солнца.

Я ринулся к ней, но у кровати замер, в нерешительности, не зная, как быть и что делать дальше. Как-то внезапно оробел, впервые с коротких штанчиков чувствуя себя до жути неуверенно. Огляделся. Сел на стул рядом с ней.

Тяжело вздохнул.

А затем все-таки протянул руку и подхватил ее невесомую ладошку. Максимально осторожно переплел наши пальцы. А там уж не выдержал и прижался губами к ее тонкому запястью, чувствуя, как меня изнутри взрывают эмоции.

И боль.

— Настя...

Она не дала мне закончить мысль. И я ее тут же потерял.

— Наша дочь, Сереж? Где она? Она родилась?

— Да...

— Я ничего не помню, — ударила она себя по виску тыльной стороной ладошки и всхлипнула. — Скажи, что мне не врут и она в порядке!

— Тебе не врут, — сглотнул я горький ком в горле, пытаясь говорить уверенно и ровно.

— Силюсь вспомнить, а в голове пустота, — ее подбородок задрожал, и Настя посмотрела на меня с упреком. — Почему я ничего не помню, Сережа?

Ее голубые глаза, еще воспаленные и больные, расширились в страхе. Пальцы вцепились мне в руку. Ее взгляд забегал туда-сюда, и жена задышала учащенно. Ее веки разбухли от слез. А мне стало так ее жаль.

До ломоты за ребрами!

— Не плачь, малышка, — подался я к ней ближе и аккуратно прижал девушку к себе, стараясь говорить без внутреннего надрыва и уверенно. Передать ей хоть бы толику своей силы.

— Мне страшно, Сереж. В голове все перепуталось. И мысли кипят в черепной коробке такие странные. То злость. То отчаяние. То надежда глупая. То ужас, что все вы просто тянете время! Я лежу тут уже два часа. Два, ты понимаешь? И все это время меня кормят байками из склепа, почему я не могу увидеть свою дочь. А мне плевать на все! Покажите мне ее! Иначе клянусь, я разнесу эту клинику к чертовой матери, ясно?

— Ясно, детка, — улыбнулся я, поражаясь силе духа этой хрупкой девушки.

А еще понимая в очередной раз, что в другую я бы так эпически не вмазался. Только в эту.

Исключительно в эту.

Я оставил ее на несколько секунд, чтобы отдать приказ. А уже через пять минут санитарка осторожно вкатила в палату кувез, в котором спала безмятежным сном наша дочь.

Жена замерла, по-детски прижимая кулаки к губам. А я видел, как из ее глаз потекли слезы. Я сам бы поступил так же, если бы мог. Потому что не было на свете ничего прекраснее той, что мы создали вместе с Настей — девочки с пухлыми щечками и длинными ресничками, которые прямо сейчас подрагивали во сне. Ее крохотные пальчики шевелились, будто бы она пыталась ими прихватить что-то очень для нее важное.

— Как ты ее назвал? — прохрипела Настя.

— Кира. Как ты и хотела.

Она протянула руку и всего один раз прикоснулась подушечкой указательного пальца к маленькому носику. Будто бы не верила, что эта крошка реальна, а не плод ее фантазии. Всхлипнула громко, пытаясь взять себя в руки. А затем окончательно сорвалась.

Ее накрыло. Плотно. С головой. Облегчение, страх, любовь и отчаяние. Все сразу, и я, как никто, ее понимал.

— Настя, ну все, — попытался обнять я жену, но ее трясло так сильно, что датчики, прикрепленные к ее телу, оглушающе взвыли.

В палату тут же вбежала лечащий врач моей жены. А та, понимая, что у нее сейчас заберут ребенка, зарыдала еще горше.

— Нет!

— Настя, успокойтесь. Вам нельзя нервничать. Нельзя напрягать организм.

— Нет! — сорвалась жена на крик.

— Успокоительное, — отдала четкий приказ доктор. — Внутривенно.

— Не надо! Сережа! Помоги мне! Останови их! Нет!

Спустя секунду ее голос стих. Спустя еще одну — она измоденно опустила веки, до последнего следя за тем, как из палаты увозят нашу дочь. Тянула к ней руку. А затем провалилась в спасительный сон. Когда же она окончательно потухла, врач постаралась объяснить мне причину этой вспышки. Заверял, что все это временное явление.

Что сознание Насти проймется. Однажды...

Что спутанность мыслей, провалы в памяти и излишняя эмоциональность — это нормально в ее ситуации. Что специалисты обязательно ей помогут встать на прежние рельсы. Что она сильная, смелая и молодая, а потому обязательно вернется ко мне такой, какой была прежде.

Но главное — ей нужен покой.

А у меня от этих слов внутри все горело диким, адовым огнем. И я ненавидел себя за то, что стал причиной всех этих испытаний, которые выпали на долю Насти. Но на другом плече у меня всегда сидел дьявол, и он нашептывал мне совсем другие мысли.

Приятные. И утешительные.

О том, что Насте повезло. И о том, что она бы умерла, если бы рядом с ней в родах оказался не я, а какой-то ширпотребный мужик. Что эта гребаная эмболия случилась бы с ней в любом случае. Не сейчас, так в будущем, когда бы она забеременела от другого. Но ее бы не спасли просто потому, что рядом бы не было меня — того, кто нагнул весь мир, но переломал руки самой Смерти с чертовой косой, что схватила своими когтистыми лапами мою женщину и попыталась у меня ее украсть.

И теперь время шло.

День тлел. За ним приходил новый.