Тут был мой дом.

Мне категорически все это не нравилось. До тошноты.

Но иначе я уже не мог.

Не получалось сопротивляться этому губительному наркотику. Я смотрел в голубые, как небо, глаза своей жены и ненавидел их за то, что боялся до невменяемости момента, когда они перестанут смотреть на меня вот так — с нежностью и будто бы я ей нужен.

И не потому, что я закрывал ее первичные потребности.

А просто так...

Потому что я у нее есть. И все.

Пиздец, в кого я превратился, да? И это вымораживало до зубовного скрежета, ибо я всё прекрасно осознавал. Бесился, что позволял ей всё это дерьмо. Но в то же время знал, что однажды всё это закончится. Просто потому, что меня не за что любить...

Да и разве же это была любовь?

Вот уж не думаю. Да, Настя окружила меня собой, пробралась туда, куда я никого не пускал — в чертоги моей черной и грешной души. Но о чувствах не говорила ни слова. А я, кажется, ждал их. Чтобы выдохнуть. Чтобы высмеять её за них. Чтобы поставить наконец-то уже точку в этом театре абсурда, где она каждый день так искусно для меня отыгрывала.

Мастерски.

А я все продолжал в компании Насти будто бы размягчаться. Становился уязвимее. Но неизменно был в постоянном ожидании удара в спину, потому что понимал: любви безусловной не существовало. Этим миром правили торгово-рыночные отношения и мне было не в падлу покупать расположение женщины. Ибо я знал, за что плачу. И я решал, как долго это будет продолжаться.

Я все контролировал. Не она!

И Настя центром моей вселенной никогда не станет.

Как бы ни старалась...

Вот уже и январь закончился.

Вот уже начался февраль. Подкралась середина месяца. Пятница. Тринадцатое. А я завис в офисе. Намеренно сегодня заставил себя задержаться, чтобы не лететь на всех порах домой. К ней. В ее паутину. И теперь крутил в руках коробочку с неприлично дорогим кольцом и думал лишь о том, дарить ли его Насте или нет.

Завтра будет четырнадцатое...

— Сергей Александрович, к вам посетитель. Господин Лисс. Пропустить? — голос секретаря по громкой связи вырвал меня из мучительных дум.

Нахмурился. Вздохнул.

— Пусти...

Спустя всего минуту лучший друг уже вальяжно развалился на диване, по пути прихватив из моих рук ту самую коробку, и теперь со свистом и дурашливым придыханием рассматривал украшение.

— Кошерно, Серега. Сколько тут карат? Вангую: до хуя. Слушай! А ничего, что беременным такие тяжести таскать противопоказано, а? Хотя, что не сделаешь во имя любви, да? У вас же именно она, верно? Настя — одурманенная твоими раздутыми счетами провинциальная лань. И ты — охмурённый её прелестями ебантяй. М-м, как это трогательно! Гляди, у меня даже слезы на глазах навернулись от умиления!

— Дебил, — фыркнул я, откидываясь на спинку стула и прикрывая веки.

Но я был рад Лиссу. Что заявился и помешал мне, виляя хвостом, бежать к жене, чтобы весь вечер делать вид, что мне все равно на нее, когда это даже и близко не так. М-да уж...

— Серег, ты не пугай меня так, — вдруг подскочил на диване Игнат и посмотрел на меня, как на Второе Пришествие.

— О чем ты? — нахмурился я.

— О том, что ты не возразил мне, когда я заикнулся о чувствах.

Блядь! Началось в деревне утро.

— Лисс, проснись! Ты обосрался, дружще

— Иди на хуй.

— Я серьезно, Игнат, — закатил я глаза. — Ты меня прям откровенно достал своей ванильной херней. Любовь! Ко-ко-ко! Сю-сю-сю! Что с Анькой этой твоей ебанутой исполнял, ну это понятно. Кинула она тебя ради другого мужика, пока ты ее еще не во все щели отдолбил. Но я-то тут при чём? У меня с этим проблем не наблюдается вроде бы. Так что давай завязывай мне про эту дичь речи пламенные толкать. Я от них не хило так устал.

— М-м, чую, пахнет знатным пиздежом, — поводил носом Лисс туда-сюда и заржал.

— Да брось, — отмахнулся я. — Ты не хуже меня понимаешь, что рядом со своей Музой недолго бы продержался. Очарование ее переменами быстро бы сошло на нет, и ты уже через год-другой отправился совать свой неугомонный член в какую-то другую бабу.

— Не факт.

— Факт, Игнат! И знаешь почему? Потому что мы не способны на любовь, мой хороший. Нас этому банально не научили. Мы знаем лишь, как присваивать, обладать и защищать то, что принадлежит нам. Слюни, сопли и розовые единороги — это не про нас.

— Панарин? — с вызовом дернул подбородком Лисс.

— Ну?

— А ты, когда последний раз левую бабу трахал?

— При чём тут это? — насупился я, ловя хлесткий удар под дых.

— Забей, я просто так спросил…, — жестко усмехнулся Игнат, затем встал и подошёл ко мне ближе, передавая коробочку с кольцом.

Он ещё какое-то время покрутился у меня в кабинете. Спросил, когда дата родов. Я ответил, что ждём двадцать третьего февраля. Лисс ещё раз заикнулся за крестного, но, оставшись несолоно хлебавши, все-таки сдался. А спустя ещё четверть часа избавил меня от своего общества.

Я же словил себя на том, что жду, когда он наконец-то уже свалит. Чтобы покинуть офис и отправиться домой. К Насте.

Спустя всего сорок минут по вечерней Москве я уже был на Балчуге. Прошел в квартиру, где тихо бормотал телевизор. И замер, увидел спящую жену, свернувшуюся калачиком на диване: румяная, красивая, ладошки под головой сложила, как ребенок.

Не имею ни малейшего понятия, сколько я сидел и просто пялился на нее. А затем плюнул на все и лег рядом, укрывая нас обоих пледом. Обнял её крепко-крепко.

И через секунду же отрубился.

А проснулся, как от толчка. Это Настя громко застонала и шумно выдохнула:

— Сереж...

— Что случилось? — подорвался я к ней, уже сидящей на краю дивана.

— Кажется, началось...

Ох, черт!

Сергей

Я рванул с дивана на реактивном ускорении. Мы как-то обсуждали с Настей, что нужно делать, когда наша дочь наконец-то захочет появиться на свет. И теперь я как гребаный электровеник за считанные секунды добежал до гардеробной, где прихватил специально собранную под это дело сумку. Плюсом сдернул с вешалки заготовленную на такой случай одежду для жены.

Одел ее оперативно.

А затем подхватил на руки и помчал на выход.

Пока мы ехали в больницу, она все кусала губы и пыталась засечь время между схватками, но каждый раз терпела неудачу.

— Не получается, Сереж, — пробормотала Настя, вцепившись побелевшими пальцами в ремень безопасности, дыша при этом рвано и через раз. Я же одной рукой рулил в сторону клиники, второй — крепко держал ее крошечную ладошку. И все повторял, как мантру, самые важные по моему мнению слова:

— Тише, малышка. Все будет хорошо. Мы уже почти на месте. Дыши! Я здесь. Я с тобой. Мы всех победим. Слышишь?

Частная клиника, в которой жена наблюдалась, приняла нас, как родных. Оказывается, я в шоке успел даже позвонить им между делом и сообщить, что у нас тут назрела аховая ситуация. И никто не подвел — нас встретила в приемном отделении Элла Николаевна. Оперативно посмотрела Настю и кивнула, подтвердив, что схватки не ложные.

— Фиксирую раскрытие на два пальца.

Пиздец!

Я никогда в жизни еще так не волновался. Оказывается, прямо сейчас у меня рождается ребенок, а я был совершенно к этому не готов. И вдруг на меня обрушилось болезненное понимание, что все это реально, черт возьми.

Я. Стану. Отцом!

Сегодня! Сейчас!

— Будете присутствовать? — перевела на меня серьезный, сосредоточенный взгляд доктор.

А я завис. А потом вздрогнул, когда Настя схватила меня за руку и прохрипела:

— Сережа! Не вздумай бросить меня!

— Никогда, — сжал я ее пальцы в ответ, понимая, что не могу просто взять и самоустраниться.

— Мне страшно. Я не смогу справиться одна…, — бормотала она. — Ты мне нужен!

— Я рядом. Всегда!

Что было дальше, описать сложно. Меня накрыло нервной дымкой, когда впервые в жизни стало страшно настолько, что затряслись руки. У меня — у взрослого мужика, который играючи ломал чужие жизни, вдруг сбилось дыхание, а по венам побежал концентрированный и бурлящий адреналин. Но я все же стойко двигался вперед: прошел обработку, напялил на себя зеленый халат, шапочку, бахилы и маску.