— Что было дальше? — поторопила я женщину, боясь, что вернется Елена Панарина и я так и не узнаю чего-то важного. Главного. Нужного мне!

— Лена сторонилась Сергея. Его фактически воспитали чужие люди. Няньки менялись почти каждый месяц, стоило мальчику хоть сколько бы то ни было к ним привыкнуть и прикипеть. Лет до трех Сережа еще пытался как-то заслужить расположение мамы, все крутился вокруг нее, да с бесконечной надеждой заглядывал в ее равнодушные глаза, пытаясь найти там хоть что-то теплое. А после перестал стучаться в закрытые двери. Будто бы понял наконец-то ребенок, что отчаянно раздражает родную мать. А в возрасте шести лет его отправили в интернат для богатых, но, увы и ах, ненужных никому детей, откуда он приезжал домой лишь дважды в год. На каникулы.

— А отец что же?

— Саша вечно был на работе, — пожала плечами Мария Федоровна, — ему было неинтересно вникать в горести единственного сына. Он считал все это сущей ерундой.

Она вытерла манжетой слезы и добавила:

— Однажды Сережа спросил у отца, почему мать его не любит. Ему тогда было лет восемь, может, чуть больше. Но Саша только отмахнулся, сказав, что ему всего лишь необходимо немного подождать. На пенсии, будучи в финансовой зависимости от сына, у матери обязательно проклюнутся самые яркие и пламенные материнские чувства. Мол, так у женщин обычно и бывает.

— Это ужасно, — прошептала я.

— Да, ужасно…, — потянула старушка, а затем вновь вцепилась в мои ладони, с каким-то болезненным отчаянием заглядывая в мои глаза.

И срывающимся голосом прохрипела:

— Настя, я останусь без места, если об этом разговоре узнают хозяева. Но я прошу тебя, не руби с плеча, если вдруг Сергей где-то и когда-то оступится или обидит тебя в будущем. И я бы не пришла к тебе, если бы не видела, как именно он на тебя смотрит. А потому прошу, будь чуточку мягче к этому ненужному никому во всем свете мужчине. И еще — не обижайся, если ему будет сложно признаться тебе в своей любви открыто и красиво. Потому что это совершенно не будет значить, что он ее к тебе не испытывает.

— Я понимаю вас, — кивнула я, ощущая, как в груди растет термоядерный гриб от взрыва атомной бомбы тотального неприятия.

Он разнес меня в хлам.

И наверное, окончательно уничтожил все живое, что еще худо-бедно росло во мне на пепелище поруганной гордости.

Остался только вакуум. И зияющая, клокочущая черная дыра надежды, что в этом мире все же есть справедливость. Иначе я бы не сидела в этой комнате и не слушала старуху, на глазах которой рос монстр, который растерзал меня забавы ради.

А теперь я обязана понять его. И простить. И быть нежнее, если он вдруг такой травмированный и несчастный, оступится.

Я должна быть чуточку мягче к чудовищу, который о моих чувствах даже не задумывался, когда меня под себя ломал.

Мне, видите ли, для него кровь из носу необходимо стать удобной, понимающей и всепрощающей. Просто потому, что я женщина. И кто-то в этом мире придумал, что именно женщина должна быть терпилой в отношениях.

А мне никто не обязан?

И не должен?

Нет?

Что ж…

Как здорово, что у меня есть я.

— О, а что это вы тут делаете? — послышался от порога голос Елены Панариной, и Мария Федоровна подняла на нее взгляд, растягивая губы в лучезарной на максимум улыбке.

— А я вот гостью развлекаю, Лена. Фотографии ей Сергея показываю детские.

— Спасибо, — кивнула та в ответ, а затем холодно указала на ей на выход, — но дальше я сама.

И была короткая экскурсия по комнате Панарина от лица его матери. Она равнодушно перечисляла успехи сына в учебе и спорте. Потом показала мне несколько фотографий. И даже продемонстрировала гипсовый слепок его руки в пять лет.

Но быстро перегорела к этой теме. Потухла.

И повела меня вниз. На десерт. На те самые кексы, которые все же спасли.

Спустя еще час мы покинули этот гостеприимный дом. Елена Панарина вызвалась составить мне компанию при примерке свадебных платьев, затем обняла меня на прощание. Ее муж лишь сухо и безынициативно кивнул нам, желая удачно добраться до дома.

На этом все.

Вечер закончился.

А мы с Сергеем отправились в путь, сквозь ночную дымку подмосковной трассы. И пока хищный автомобиль резво пожирал километры, я смотрела на чеканный профиль будущего мужа и подводила итог этого вечера:

«Хочешь любви, да, Сереж? Ну, так ты ее получишь. В полной мере. Только смотри потом, не захлебнись ею...»

Глава 29 – Да не введи нас во искушение...

Сергей

— Ну и на что ты повелся? — осклабился мой лучший друг, крутя в руках неподкуренную сигару. Он уже был слегка на градусе и злой. Ему не нравилось, что я так критически торопился расстаться с холостой жизнью. Ведь теперь Игнат считал себя бывалым и искренне верил, что прохавал супружескую тему с самого дня.

Я же в ответ лишь повел по губам пальцами и пожал плечами. На уме крутилась людая дичь, но облекать ее в слова я не собирался. Но, блять, меня штырило.

И колбасило.

И да, что-то такое совершенно точно со мной происходило рядом с ней. С девочкой, которая мечтала вонзить нож в мою спину и пару раз его провернуть. И я вот вроде бы понимал все прекрасно, что дело по жести пахнет керосином, но отказаться от нее так и не смог. Хотя не сказать, что не пытался.

Я ведь парень целеустремленный. И только в случае с Настей план еще на стадии зародыша дал течь. Хуй его знает почему, но она мне была нужна. До такой степени сильно, что я в этом уравнении совершенно не учитывал ее желания.

Не хочет? За хочет.

И точка.

Я думал над этим. Анализировал. Но мне кажется, что в штопор я попал еще тогда, когда скомандовал везти Настю ко мне. Сопротивлялся сам себе, пытался объяснить своим полупьяным мозгам, что это просто телка и между ног у нее устроено в аккурат все также, как и у всех остальных.

А потом отдал сам себе команду «фас» и выдохнул.

Пиздец как сразу хорошо стало.

И до сих меня швыряло на этой адреналиновой волне. Протягивал к Насте руки, присваивал ее себе снова и снова, и улетал в персональный рай. А уж когда она подо мной кончала, то и вовсе ощущал себя долбаным волшебником.

Минус во всем этом наблюдался лишь один — я искренне верил, что мне вот этого хватит. Но нет. Теперь мне нужно будет все. Не просто безраздельно владеть телом этой девушки. Я позарился на большее: на ее душу и сердце.

Чтобы только моя. Вся!

— Панарин, — щелкнул пальцами Лисс, смотря на меня, как на душевнобольного, — ты мне байки из склепа не рассказывай. Я видел твою Куклу. Она же, ни петь, ни свистеть. Держу пари, этот божий одуванчик и в рот у тебя еще ни разу не брала. Да я больше скажу: ты ей ни разу не вдул, как следует и как ты любишь. Сломать побоялся. Я прав?

Прав. Но ответил я совсем другое.

— Иди на хуй, Игнат.

А друг закатил глаза и отмахнулся от меня, как от пропащего.

— Облюбовал себе холодную, равнодушную ко всем и вся суку, да? Копию своей матушки отыскал. Ай, красава!

— Ты чего добиваешься? — рявкнул я, вставая со своего места и подходя к окну в VIP-кабинете моего нового ресторана. Распахнул настежь створки и закурил, затягиваясь на максимум.

— Чтобы ты пришел в себя! Умные бабы — это зло. А умные и обиженные бабы — это пиздец, Серега. Отпусти ее, дай воспитывать спокойно этого ребенка. Помогай ей, вруби доброго самаритянина, сделай вид, что раскаялся и все понял, что ты знатный ебентяй. И там уж потихоньку подбивай к ней клинья, раз уж тебя от этой Куклы так эпически прет. Но не женись на ней. Не суй голову в ее змеиную пасть. Переключись на кого-то другого, пока еще не поздно.

Можно подумать, я не пробовал...

— Нет, — сказал, как отрезал, я и снова затянулся на полные легкие.

Какое-то время в помещении звенела гробовая тишина. Лисс обрезал сигару и тоже закурил. Я сдолбил одну сигарету и приступил к следующей. А дальше я не удержал в своей больной голове мысли и все же выпустил их на свободу.