— Ай, красава! — просияла девушка, а затем принялась проситься в гости, так сказать, посмотреть мои новые хоромы, в которые я так со свистом заехала с полпинка. Спустя всего полчаса она, едва ли не ловя инсульт от восторга, бегала по квартире Панарина и фонтанировала слюной буквально от всего: от цвета стен, дивана, диагоналей телевизора и кровати в спальне.

— Вот это траходром, Таська, — блаженно шептала Арямкина.

А затем, уже будучи в гардеробной, прикладывала к себе, то одну, то другую вешалку с брендовой одеждой, что успел для меня купить мой будущий муж. Потом мы долго-долго сидели на террасе, пили лимонад и болтали обо всем на свете. А я поняла, что если уж Катьку смогла обмануть в своих чувствах к Сергею, то и остальных в заблуждение введу легко и непринужденно.

Мы провели вместе остаток дня, а ближе к вечеру наконец-то распрощались.

Я чувствовала себя выжатым лимоном. Мне не хотелось никуда ехать и ни с кем знакомиться. А приехавший ровно в оговоренное время Сергей будто бы прочитал мои мысли и легко пожал плечами, говоря, что я не должна ничего делать, если мне того не хочется.

Он был единственным исключением из этого правила.

— Но твоя мама расстроится.

— Зато ты обрадуешься.

— Сереж, так нельзя.

— Можно, — отрезал мужчина, но я все же была решительно настроена пережить все эти показательные смотрины сейчас, чем растягивать их на будущее.

И вот уже в назначенное час наша машина притормозила у роскошного особняка, а я отрешенно теребила тесемку на своем шелковом платье от Valentino. И покорно ждала, когда же все это дерьмо закончится.

А дальше все, как в тумане.

Дом встретил нас холодом натурального мрамора и запахом орхидей.

Мать Сергея — Елена, без пафоса сказать — Прекрасная, ибо поразила меня своей отшлифованной породистой красотой. Ни единой морщинки и унции жира на стройном теле. Блестящие каштановые волосы идеально уложены в высокую прическу. Брючный костюм цвета шампанского обнимал ее точёную, словно у девушки, фигуру. Взгляд карих, как у сына, глаз — спокойный и будто бы пустой просканировал меня насмешкой.

Она улыбнулась нам ровно настолько, чтобы не показаться невежливой. А затем кивнула сыну, будто бы признавая тот факт, что она одобряет его выбор.

Отец Сергея — Александр был старше своей жены лет на десять, если не больше. Но именно он поразил меня сильнее всего, так как сын был его точной, но молодой копией, за исключением глаз. У мужчины они были светло-голубыми, почти прозрачными. Но в остальном — стать, выправка, рост, умение жалить взглядом исподлобья, саркастическая и наглая ухмылка.

Панарин был ходячей ксерокопией своего отца.

Ужин тянулся бесконечно долго.

Говорили в основном обо мне. Кто я, откуда, сколько мне лет и где я учусь? Вопросы были без подводных камней и кривых взглядов — вежливые, точные и абсолютно, казалось бы, безопасные. А потом, как гром среди ясного неба:

— На какой ты неделе беременности, Настя?

В лоб. Из дробовика. Но ответить я не успела. За меня это сделал Сергей, показательно переплетая наши пальцы.

— На пятнадцатой.

— Мальчик, девочка? — вопросительно приподняла брови Елена Панарина, смотря лишь на меня.

— Еще не знаем, — пожал плечами ее сын.

— А ты кого хочешь, Настя? — и губы женщины дрогнули в подобии улыбки.

— Девочку, — честно ответила я, а Елена лишь кивнула и тут же сменила тему разговора.

Больше мы скользких тем не касались. Общение было ровным и без качелей. Перед десертом мужчины удалились в специальную комнату, чтобы насладиться сигарами. А меня повели на второй этаж особняка, туда, где когда-то рос мой будущий муж.

Вот только экскурсии не получилось. Елена, уже будучи в нужной спальне, извинилась передо мной и сообщила, что ее срочно выдернули на кухню. Что-то случилось с праздничными кексами, и их нужно немедленно спасти.

От помощи отказалась, а спустя всего лишь несколько секунд я осталась одна, слепо разглядывая бесконечные грамоты Сергея за отличную учебу, кубки и медали по тайскому боксу. И немногочисленные фотографии, где Панарин был в компании каких-то парней, но чаще всего лишь одного, который мне был смутно знаком.

— Это Игнат Лисс — лучший друг моего мальчика, — послышался от порога скрипучий женский голос, и я вздрогнула от неожиданности, едва ли не роняя из рук рамку с фотографией, с которой мне улыбался Панарин лет пятнадцати от роду и еще один парень.

— Здравствуйте, — кивнула я пожилой, седовласой женщине, что была затянута в серое форменное платье. Лицо же ее было хоть и морщинистое, но доброе и улыбчивое. И глаза ее светились.

— Здравствуй, милая, — сделала она несколько шагов ко мне, пока не сократила расстояние до допустимого минимума.

А затем сложила руки на груди и вздохнула.

— Я так счастлива!

Я вежливо ей улыбнулась, не зная, что сказать. Но от меня это и не требовалось, потому что сейчас говорила она. А мне необходимо было лишь слушать.

Внимательно!

— Я так счастлива, что у Сереженьки наконец-то появилась та, которая будет беззаветно его любить. Вопреки всему. И несмотря ни на что. По-настоящему!

Оу...

Настя

— Такого мужчину невозможно не любить, — осторожно произнесла я, цепко наблюдая за женщиной, которая, кажется, еще больше приободрилась моими словами и шагнула еще ближе.

Ее морщинистая ладошка скользнула по моей руке, а водянистые глаза стали до невозможности грустными.

— Сережа не всегда был таким.

— Я в это не верю, — тихонько рассмеялась я, а затем заговорщицки добавила, — я думала, что он сразу родился в костюме и с этой плутоватой ухмылкой на лице.

— Ох, милая...

Старушка прошла вглубь комнаты и взяла с полки пухлый альбом, а затем села на кушетку у кровати и похлопала рукой рядом с собой, призывая и меня пуститься подле нее. Что я немедленно и сделала, не в силах побороть зашкаливающее любопытство. Ибо я понимала без лишних сносок, что лишь эта женщина могла показать мне через замочную скважину прошлое Панарина.

И которым я могла бы воспользоваться, чтобы сыграть партию против него.

И как в воду глядела.

— Ты Настя, верно? — открыв первую страницу, спросила у меня женщина и я кивнула.

— Верно.

— А я Мария Федоровна. Будем знакомы?

— Будем...

А дальше какое-то время старушка трепетно скользила пальцами, что уже начинало крутить от ревматизма, по фотокарточкам, где был изображен маленький Сергей Панарин: совсем младенцем, с погремушкой в руках, в ходунках, с обмусоленной грушей в беззубом рту...

А потом Мария Федоровна заговорила, до боли и на удивление сильно стиснув мою ладонь, будто бы торопилась что-то мне донести. Боясь не успеть. Или же, что я ее не пойму.

— Леночке было семнадцать, когда она впервые без памяти влюбилась в своего одноклассника. Я тогда только пришла работать к ним в дом и видела, как она украдкой на свидания бегала. Молодая, красивая, светлая. Планы строила и так ждала, когда им исполнится по восемнадцать, чтобы наконец-то пожениться. А потом как гром среди ясного неба — ее отец, пусть земля ему будет пухом, скоропостижно скончался — оторвался тромб. А дальше выяснилось, что семья вся в долгах, как в шелках, и имущество все пустят с молотка, если вдруг не случится чудо. И оно случилось.

Я обмерла. И ни жива ни мертва, внимала каждому слову, чувствуя, как отчаянно срывается с цепи сердце за ребрами.

— Саша был старше ее на четырнадцать лет. Но смотрел на Леночку горящими глазами, а ее мать немедленно дала согласие на брак. Спустя всего полгода, выдав минимальный срок траура, они сыграли свадьбу. А ее любимый парень взял в жены другую. В тот же день.

— О боже…, — прохрипела я.

— Спустя ровно девять месяцев после бракосочетания на свет появился Сереженька. Его единоутробная сестренка погибла в сложных родах. У Лены на стрессе перегорело молоко, и она отказалась заниматься сыном, горестно скорбя о нерожденной дочери. Плакала днями и ночами напролет, да бранила мужа, что он испортил ей жизнь. Ох, тяжелые были времена, Настенька. Тяжелые…