Бла-бла-бла...

Вот только я прекрасно знал, чем все это плебейское говно хорошо смывалось, не оставляя после себя даже мерзкого душка былых печалей и обид. Настя умная. А окситоцин и эндорфины сделают ее еще умнее. Со временем...

— Иди сюда, — сказал я тихо и поманил ее к себе. — Скрепим нашу помолвку поцелуем.

И она не ослушалась...

Встала медленно, словно непобежденная королева, и шагнула ко мне. В прекрасных голубых глазах стояли слезы, губы подрагивали, грудь ходила ходуном, пытаясь усмирить внутренний протест. Но, несмотря на все это, марку Настя держала крепко.

Вот!

Именно поэтому я и не списал ее в утиль, как только узнал, что внутри нее живет наш ребенок. Была бы она доступной размазней, продавшейся мне за брендовые шмотки, и я бы незамедлительно вычеркнул ее из своей жизни. Потому что такие, как я, на блядях не женятся.

Блядей лишь ебут. Их не уважают. Их не ценят. Их не делают частью своей жизни. Они — расходный материал для удовлетворения низменных потребностей. Всё Настя же, даже будучи никем, была выше всего этого дерьма. И купить ее я не смог, потому что такие девушки банально не продавались, ибо были бесценными.

Попробуй, блядь, найди вторую вот такую же.

Но она все равно стала моей. И стояла в шаге от меня. Покорная и полностью в моей власти.

Я протянул руку и переплел наши пальцы. Потянул ее на себя, и она тут же упала мне на колени. Прижалась бедрами к моим, и меня в моменте ошпарило ее близостью, ароматом и теплом. Так сильно, что я задохнулся и зажмурился, сжимая ее в своих объятиях крепко-крепко и накачивая себя этим моментом до предела.

Мотор за ребрами затрепетал.

Член, как с цепи сорвался.

Кровь вскипела, разнося по венам килотонны гудящего триумфального электричества. А дальше я не мог больше ждать.

Она была мне нужна!

Конечно, дернулась еще чего-то. Попыталась отвернуться. Но я лишь встряхнул ее и жестко напомнил, рыча прямо в ее губы:

— Или улыбайся мне. Или снимай кольцо, моя хорошая.

И да. Ломая себя снова, она мне улыбнулась.

А я улыбнулся ей в ответ.

Потому что знал то, что пока ей было неизвестно. Настя должна привыкнуть улыбаться мне искренне, чтобы сохранить лицо на своей собственной свадьбе. Чтобы никто, кроме нас двоих, не догадался, что этот брак заключался далеко не по любви. И что невесту вынудили сказать своему жениху чертово «да».

Это только наше.

А время поджимало. У Насти на репетицию было всего лишь две недели. А дальше она станет моей женой. И только смерть разлучит нас.

Потому что Панарины не разводятся.

Сергей

И я не собирался нарушать эту славную традицию.

Уж точно не с этой девчонкой. Такой сладкой. Дрожащей сейчас в моих руках. С солоноватыми от слез губами. И пахнущей не дорогими селективными ароматами, к которым я так привык, а чистотой и чем-то едва уловимым, но убийственным. И невозможно было всему этому сопротивляться.

Настя — как удар кувалда. Рядом с ней меня разматывало в хлам.

Еще минуту назад собранный и четко прущий к своей цели, сейчас я был пьяный.

В дугу...

И все потому, что мы вместе с ней маленькими шажочками двигались друг к другу. А я собирался обвешать Настю нужными мне мыслями, как гребаной гирляндой. И однажды я совершенно точно был в этом уверен, она поймет, что все это было не зря.

Потому что ничего в этой сраной жизни хорошего, светлого и чистого не выдавали нам просто так. Всего лишь за красивые глаза. Или за мастерское сидение на диване и ковыряние в носу. Успех и счастье — это продукт ебейшего труда, пота и крови. Слез, в конце-то концов, как в ее случае.

И я верил, что настанет тот день, когда моя Кукла прозреет. Обнимет, прижмется ко мне всем телом и облегченно выдохнет, а затем скажет, как бесконечно мне благодарна за то, что я провел ее этой дорогой. Да болезненной, но по кратчайшему пути.

Безусловно, я с себя груза вины не снимал. Я ее принудил. Лишил права выбора. Привез к себе, разложил и трахнул.

Я — мудак и все такое...

Но давайте поговорим об этом еще раз и потом. И спросим у Насти, как было бы лучше по итогу: чтобы я от нее отстал и позволил слить всю свою жизнь в унитаз рядом с таким продажным пидорасом, как ее Максимка, или все-таки снова лечь со мной?

Вот уж не думаю, что она выбрала бы первое...

А слезы ее высохнут. Это неизбежно.

Вот и сейчас я нежно накрыл ее пылающие щеки своими прохладными ладонями. Стер с них мокрые ручейки и на нейтралке попытался снова достучаться до ее логики. Потому что все это прекрасно и ее на меня обида вполне себе заслуженная, но нам необходимо было двигаться дальше, а не до посинения буксовать в каше взаимных упреков.

— Настя, я хочу, чтобы ты немного отодвинула в сторону свои эмоции и позволила себе вспомнить, какого это расти в семье, где понятия «родители» и «безопасные взрослые» стертые напрочь. А когда ты освежишь свою память, то спроси себя: хочешь ли ты, чтобы твой ребенок прошел через такой же болезненный и травмирующий опыт? Хочешь ли ты, чтобы он каждый день смотрел, как его мать топится в своей ненависти к мужчине, который является его отцом? Хочешь ли ты, чтобы он вырос и каждый божий день испытывал чувство вины перед тобой за то, что родился? Хочешь ли ты, чтобы он рос в бесконечной неуверенности в том, нужен ли он вообще по-настоящему хоть кому-то в этом мире?

— Заткнись…, — всхлипнула она и попыталась вырваться из моих рук, но я ей этого не позволил.

— Я не прошу тебя феерично переобуться в воздухе, Настя.

— Как славно ты поешь, Сережа. Значит, тебе ничего не нужно менять в своей жизни, да? Ты, как и планировал, будешь куролесить и дальше на широкую ногу, весело и задорно потрахивая меня то тут, то там. А я должна постараться придушить в себе ненависть и найти тебе оправдание? Поправь меня, если я неправильно тебя поняла.

— Не ищи ничего, Настя. Не пытайся понять. И уж тем более не смей меня прощать. Но ты можешь позволить себе закрыть дверь в эту комнату с комарами и больше туда не заглядывать. Точно так же, как это сделал я. Я ведь не врал, когда говорил, что мне от тебя был нужен только секс. Только тело! А вот гляди — я не задумываясь перекроил всю свою жизнь ради нашего ребенка.

— Памятник тебе, Сереж, — прошипела она. — Срочно!

— Кобра моя королевская…, — тихо усмехнулся я и прижал ее к себе, мерно поглаживая по спине и пытаясь под завязку накачаться ее запахом.

Не выходило. Мне постоянно было мало. Как-то даже уже критически. Когда в голове возникают странные мысли, взять выходной от всех дел и просто провести его дома, по-сибирски валяясь на диване, обнимаясь и безудержно трахаясь, под звуки какого-нибудь тупого сериала. А потом...

Потом бы я лежал, сытый и без задних ног от кайфа, а Настя взобралась бы на меня и медленно царапала мне спину своими острыми коготками. А я бы перся, считая себя самым счастливым человеком из ныне живущих.

Но пока у меня было лишь это — переполненная презрением девушка, которую я планировал поцеловать. И мне было плевать, что она этого пока не хочет.

Перехочет.

Потому что теперь это было необходимо уже не мне одному, а нашей будущей семье и ребенку, что рос у нее под сердцем. А значит, выбора у Насти снова не было...

Мы еще долго сидели вот так. Она сверху на мне, а я ее успокаивающе гладил по голове, спине и плечам. А когда девушка перестала судорожно всхлипывать, то я нежно, но настойчиво повернул ее лицо к себе.

Кончиками пальцев я очертил линию ее подбородка, спустился на шею, замечая, как ее кожа вспыхнула мурашками от этого незначительного прикосновения. Она вздрогнула, а я улыбнулся, чувствуя, как кипит в венах кровь.

И как бомбят праздничные салюты в моей голове в честь того, что я своего все-таки добился.

А затем максимально трепетно, чтобы Настя не взбрыкнула и не устроила мне очередной вынос мозга, я прикоснулся к ее губам. Легко. Почти невесомо.

Ее глаза были закрыты.