Настя

— Ты — моральный урод, Сереж, — подняла я на Панарина воспаленные, набитые едкой солью глаза.

— Да? — вопросительно вскинул он брови, явно потешаясь над моими словами. — Надо же. А я думал, что моральный урод — это тот, кто женщину отодрал без защиты, не задумываясь о последствиях и лишь в свое удовольствие. А потом, когда последствия все же случились, просто взял и самоустранился.

— Я бы отдала все на свете, чтобы ты так и сделал, — прохрипела я, судорожно всхлипнув.

Но в ответ Панарин лишь развел руками и равнодушно подытожил простую, но ужасающую суть своего ультиматума.

— Я здесь, Настя. И у тебя осталось всего четыре минуты. А дальше выбора уже не будет, детка. Потому что я не добрый самаритянин. Я, представь себе, слегка зазевался танцевать странные танцы под твою дудку. Поэтому ты берешь это гребаное кольцо и надеваешь его себе на палец. Либо не надеваешь, и я все равно получаю то, что хочу. Давай, моя хорошая, оцени щедрость моей черной души.

— Мы могли бы..., — я попыталась хоть как-то его умаслить и повернуть вектор его сбрендившего сознания к логике и свету. Но зря старалась.

Я лишь еще сильнее разозлила это слетевшее с катушек чудовище.

— Нет, не могли бы, блядь! Понятно? Потому что об этом надо было думать до того, как все так эпически усложнилось, Настя. А теперь будет только так, как я сказал: либо наш ребенок родится в браке, либо у него вообще не будет матери. Я ясно выразился? Или необходимо еще раз повторить для особо одаренных, чтобы прелесть ситуации наконец-то угнездилась там, где нужно?

Я отвернулась.

Стихнула дрожащие ледяные пальцы. Затем их же вскинула к губам, пытаясь не скатиться в истерику. Чертовски трудная задача, когда тебе банально предлагают выбрать, где утопиться: в прогорклом болоте или в чане с помощью.

Вот уж не знаю...

Но черт побери! Еще час назад я думала, что легко и просто лягу на операционный стол, раздвину ноги и дам выскоблить себя подчистую. Потому что не хотела, чтобы меня что-то связывало с этим ужасным человеком. Потому что мне не нужен был плод от насильника. И потому что я и помыслить не могла, чтобы моего малыша ждала такая же судьба, что была уготована и мне. Ни один ребенок на свете не должен рождаться вот так — когда он «залетный», ненужный и нелюбимый.

А теперь?

Теперь я понимала, что если отдам своего малыша Панарину, то обреку его на ту же боль, что пережила и сама. С одной лишь разницей — это будет существование в золотой клетке. Без любви! Потому что монстры на любовь неспособны априори.

Откажусь от него — и это будет не выбор. Это будет казнь!

Я приговорю его, еще крошечного и не родившегося.

И себя. Потому что не нужно меня пугать адом — я уже в нем жила!

Но что будет потом, когда Панарин сдержит свое слово? А он сдержит, я в этом даже не сомневалась. Он будет мстить мне через ребенка, обеспечивая мне нескончаемую пытку день за днем и так до конца жизни просто потому, что я под него не прогнулась.

И будет кайфовать, видя мою бесконечную агонию.

А я стану для своего малыша НИКЕМ. Просто потому, что свою гордость поставила выше его счастья. И изменить уже будет ничего нельзя.

Вывод?

У меня был лишь второй вариант, где я ценой собственного тела, свободы и достоинства, вырву у Панарина право быть матерью. И я буду видеть свою кроху каждый день. И смогу дать ему все, что не дала мне самой моя собственная мать. Я буду обнимать его, кормить и петь ему колыбельные.

Я их не знала.

Но я их выучу для него.

И после того, как его отец оттрахает меня, когда захочет, где захочет и сколько захочет, я приду к своему ребенку и прижму к себе то единственное дорогое и родное, что у меня еще будет. И пойму, что все сделала не зря.

Наверное, где-то здесь, во всех этих зыбучих мыслях я и поняла, что тотально капитулировала, как личность. Блаженная ярость ушла на задний план всего за пять ничтожных минут. И на ее место пришел всеоглушающий, ломающий волю ужас от простого осознания.

Он выиграл.

Я нищая. Беременная. Беззащитная.

А он сидел передо мной, закинув ногу на ногу, и спокойно ждал, когда до меня наконец-то дойдет, что у меня по сути выбора-то и нет, кроме как склонить перед ним голову. Потому что если я откажусь, то неизвестно, сколько еще людей пострадает из-за моей строптивости.

Максим Харитонов уже сидел.

Что мне нужно, чтобы до меня наконец-то дошло? Дом продан — его не спалить дотла. Но квартиры меня лишить Панарин сможет. Как и места в общаге. Как и любого другого угла, в который я только посмею приткнуться, против его воли. В его мире не существует правил, законов и тормозов.

А дальше, что?

Даже если я когда-то и перестану интересовать его, как сексуальный объект, то он и тогда меня изведет. Просто в назидание, чтобы я зарубила себе как следует на носу — таких людей, как он, не списывают со счетов. С ними считаются. Всегда. Даже если они этого совсем не достойны.

И вот она я...

Разрушенная до основания, сидела перед ним, и сама себя безбожно обманывала, лишь бы только окончательно не двинуться умом. Чтобы хоть как-то спасти разум от этого насилия. А потому в голове моей, распухшей от обиды, ужаса и паники, набатом загремели такие мне сейчас нужные обещания самой себе.

Это не навсегда.

Я потерплю.

Я стану хорошей матерью. Самой лучшей. А потом...

А потом Панарин обязательно пожалеет, что сделал это со мной. Я пока не знала как. Но я поклялась себе, что отыщу в его броне брешь и тогда...

О!

Я вцеплюсь в него с бульдожьей хваткой и буду трепать до тех пор, пока он медленно не истечет кровью. А я буду равнодушно смотреть на его предсмертную агонию. И именно она послужит термоядерным топливом, которое обязательно вернет к жизни то, что он прямо сейчас насильно у меня отобрал.

Свободу. Гордость. И будущее.

А пока вот так — я добровольно стану отверстием по расписанию, в которое он с превеликим удовольствием станет сливать свою сперму. Но я пойду на это, не чтобы окончательно сломаться напопалам. Нет! Я сделаю это, чтобы отомстить за себя, и чтобы защитить своего ребенка. Потому что он не заслуживает того, чтобы вырасти таким же моральным уродом, как и его папаша.

— Время, Настя...

Голос Панарина послышался будто бы издалека. Словно бы меня уже утопили. Но да, я все-таки протянула руку, а затем дрожащими пальцами вытащила то самое злосчастное кольцо.

И надела его на себя — как наручники.

А затем подняла на своего будущего мужа взгляд. Но вложила в него все, что у меня только осталось. Да — задрала подбородок выше и улыбнулась так, будто бы делала все это не по приказу. А потому что вынужденно снизошла до его слизкой, богомерзкой персоны.

А там уж хмыкнула и уверенно произнесла:

— Я согласна, Сереж, — а затем положила руку на свой живот и жестко отчеканила. — Надеюсь, только на то, что там не девочка. Потому что в твоем мире насильников и потребителей, всегда найдется кто-то, кто захочет ее сожрать против ее воли.

Но Панарин даже не дернулся.

Он просиял! Улыбнулся обманчиво открыто, по-мальчишески лучезарно, будто бы выдохнул даже мучившее его напряжение. А затем кивнул мне и заверил:

— Не беспокойся об этом. Папа всегда будет рядом. А вот ты, Настя...

И сердце мое дрогнуло...

— Иди сюда. Скрепим нашу помолвку поцелуем.

Боже, помоги мне!

Глава 26 — Улыбайтесь, это всех раздражает

Сергей

— Сергей Александрович, к вам посетитель, — голос секретаря по громкой связи оторвал меня от бесплодных попыток сосредоточиться на работе. Цифры, графики и слова экономических обоснований грядущей крупной сделки оседали на одно моего сознания перебродившим илом.

Я устало потер веки.

Я заебался.

— Кто?

— Господин Борзов.

Ну, нихуя себе...

— Пусть зайдет.

Спустя всего пару секунд дверь в кабинете открылась и на пороге появился мой двоюродный брат. Сколько я его не видел? Почти год? Или больше...