— Приехали, Настя.

— Куда? — спросила, безжизненно прохрипела я.

— Туда, где мы сможем спокойно поговорить.

Спокойно...

Это чудовище искренне верит, что я способна сейчас на спокойствие? Да он издевается! И не говорить я с ним сейчас хотела. Мне было нужно вцепиться ему в горло и душить! Душить до тех пор, пока его бессовестные глаза потухнут. До тех пор, пока он не сдохнет!

— Настя, — я не заметила, как Панарин покинул свое место и открыл дверцу с моей стороны, протягивая ко мне руки.

Он безумен, если думает, что я по доброй воле захочу к нему прикоснуться. Вот только и сама встать я была не в силах. Не знаю, возможно, это было следствием адреналинового отката, но мое тело меня не слушалось. Оно было словно мокрое ватное одеяло — тяжелым и неуправляемым.

Оно будто бы все налилось пульсирующей болью. Непрекращающейся. И такой, которая с каждой секундой лишь стократно увеличивалась, грозя совсем столкнуть меня в омут безумия. Боже...

— Пошли, — Панарин подался ко мне, намереваясь подхватить под руки, но я тут же от него отшатнулась, в омерзении тряхнув головой.

— Не трогай меня. Я сама.

— Ладно...

Едва ли совладав с непослушными конечностями, я все же кое-как, но покинула кожаный салон, а затем пошла вперед, стараясь держать подбородок выше и не плакать. И не демонстрировать этому шакалу свой страх. И вот мы уже, словно в полубреду, прошли по подземной парковке и вошли в скоростной лифт, который понес нас на семидесятый этаж.

Я отвернулась и слепо полировала мелькающие цифры на табло.

Панарину было мало учиненного надо мной издевательства. Сейчас он стоял и в упор сверлил взглядом мне висок. И ниже — медленно марая меня своим царапающим вниманием. Ублюдок!

Приехали — кабина открылась.

Прошли по длинному коридору, устланному ковром. Попали в приемную с огромным аквариумом от пола и до потолка, кожаными диванами и раболепно заглядывающей в рот Панарина секретаршей.

— Сергей Александрович, все готово, как вы и просили.

— Доктор?

— В первой переговорной. На стреме.

— Хорошо. Меня ни для кого нет.

— Поняла вас, Сергей Александрович.

— Пошли, — и мне кивнул, указывая подбородком направление.

Спустя минуту за моей спиной с тихим, зловещим щелчком закрылась дверь. А я сама очутилась в огромном кабинете с угловым панорамным видом на Москву. Вокруг все дорого-богато. И пахло Панарием. Сладко. Пряно. Тошнотворно!

— Сядь сюда, — указал он мне на одно из кресел у окна, и я тут же в него опустилась. Я торопилась. Мне было нужно поскорее вскрыть все карты и узнать, если у меня хоть какая-то альтернатива, кроме той, где я должна была добровольно положить голову в пасту этому выродку.

Передо мной поставили чашку, от которой потянуло чабрецом и мятой. И еще высокий стакан с водой и долькой лимона. А затем напротив меня опустился он. Выдохнул. Пристально врезался в меня глазами. И заговорил:

Господи, так равнодушно. Так безучастно. Так наплевательски, будто бы не моя жизнь он намеренно погубил. Будто бы я не живой человек со своими желаниями, чувствами и планами на будущее, а деревянная табуретка, которую можно просто взять и передвинуть из одного угла комнаты в другой.

— Как ты себя чувствуешь? Если тебе станет плохо, я хотел бы, чтобы ты сразу мне об этом сказала. Врач в соседней комнате, он окажет требуемую помощь.

А я все-таки подняла на него глаза. А затем не удержала всю ту чернь, что была у меня внутри.

— И все это лишь ради удовлетворения твоей похоти, Сереж? Вот эта вся гнусь, м-м?

— Нет.

— Тогда зачем? — просипела я, чувствуя, как наливаются веки жаркой солью.

— Потому что это мой ребенок, Настя. Если бы я так не поступил, то ты бы от него избавилась.

— Боже, что ты несешь? — едва слышно прошептала я.

— Я ведь тебя предупреждал, — вздохнул он устало.

Так, будто бы ему обрыдло повторять одно и то же недалекой дурочке.

— С самого начала я говорил тебе, Настя, как все будет. Честно. Я ни слова тебе не соврал. В отличие от тех людей, с которыми ты себя добровольно окружила. Слабаками, лжецами, запойными алкоголиками и дешевками. Им ты дала шанс. Мне — нет. И кто тебе теперь виноват?

— Ты болен, Сереж.

— Прошу тебя, избавь меня от всей этой псевдонаучной чуши, которую придумали мозгоправы, лишь бы клепать удобных терпил и послушных работяг. Ладно?

— Нет, не ладно. Тебе лечиться надо, Панарин, — с ненавистью выплюнула я.

— Будем разводить демагогию и дальше или все же поговорим о важном? — скривился он и посмотрел на меня со снисходительной улыбкой.

А я поняла, что он вообще непрошибаемый. Абсолютно!

— О том, что важно только тебе, Сереж?

— Да. Я целеустремленный человек, Настя, — развел он руками. — И я не привык отказываться от того, что хочу. Иначе у меня бы всего этого не было.

И он покрутил пальцем в воздухе, имея в виду свое баснословное богатство.

— Нет плохих людей. И нет хороших, детка. Но есть честные. Я — пиздец какой честный. И я тебе четко и по-хорошему пытался донести, что нет у тебя выбора. Вообще нет. Ты со мной. Ты моя. И ты будешь принадлежать мне. И никак иначе. Ты бы могла отдать предпочтение иному пути. И тогда прямо сейчас была бы бесконечно счастлива со мной. Но нет! Тебе приспичило бегать от меня по городам и весям, прятаться в провонявшемся навозом селе. И при этом во всех своих бедах обвинять меня. А по факту, что? Ну я молчу про твоего дружка-пидораса, который весело и задорно пошел по статье. И про отчима-забулдыги тоже молчу, которого ты так отважно бросилась спасать, устроившись ко мне на работу. А он предпочел скинуть и откинуться в дурмане алкогольного делирия. И срать ему было на то, что тебе будет грустно от такого его поступка. А дерьмовый до сих пор лишь я один.

— Ну, ты прямо поборник нравственности и чести. Придумал отцу несуществующих долгов. Меня похитил и трахнул. И это я уже молчу про незапланированного ребенка, которого я уже три месяца ношу под сердцем! — последние слова дались мне с трудом.

Я все-таки всхлипнула и отвернулась, быстро стирая слезы с глаз.

Размазня! Убитая и раздавленная тряпка!

— Как кстати ты о нем вспомнила, — коротко улыбнулся он мне, а затем подался ближе, придушая меня волной своей энергетики.

Тяжелой. Отравляющей.

— Итак, Настя. Я расскажу тебе, что будет, если ты и дальше продолжишь исполнять зажигательные акробатические номера. Ну, чтобы ты понимала сразу — аборта не будет. Ты выносишь и родишь этого ребенка. Точка! А если нет, то вот тебе мое слово — я превращу твою жизнь в ад, если ты только посмеешь ему навредить. Это понятно?

Последний вопрос он прорычал, а я усмехнулась. Но ничего ему не ответила. Просто не было слов. Я находилась в тупике и способна была только скулить побитой собакой, пытаясь худо-бедно залить нанесенные мне раны. Подлые. Глубокие. И почти смертельные.

Как он мог?

Господи, это ведь ребенок! Он живой! Он не должен рождаться в мире, в котором он был не нужен собственной матери. Я, как никто это, знала, черт возьми!

Но Панарину было плевать, и он продолжал гнуть свою линию.

— А дальше у тебя есть два варианта развития событий. Первый — ты рожаешь ребенка, и я его у тебя забираю. И более никогда ты его не увидишь. Ты для него просто перестанешь существовать. Навсегда.

— А второй? — прохрипела я, чувствуя, что совсем скоро мне метафизически пустят пулю в лоб.

И не ошиблась.

— А второй — ты выходишь за меня замуж, и наш малыш не родится залетным ублюдком. Он появится в семье, где есть папа и мама. И нет, это не будет фиктивный брак. Я буду трахать тебя, когда захочу, где захочу и сколько захочу. А ты мне будешь улыбаться.

Затем сунул руку во внутренний карман пиджака и достал бархатную коробочку. Поставил ее передо мной в открытом виде, демонстрируя кольцо с огромным квадратным бриллиантом. Кивнул на него и пожал плечами.

— На принятие решения у тебя есть пять минут. Время пошло...