Сказала, но почему-то сама себе не поверила. Будто бы предчувствие меня какое-то душило. И то, что Сергей все эти две недели никак не давал о себе знать, тоже лишь выматывало меня нещадно. Я не верила в то, что он вдруг отвалился, как обрыдлая бородавка. Я каждый день проживала, как на пороховой бочке.

И не зря.

Он объявился ровно через две недели. Внезапно. Незаметно. Я даже сориентироваться не успела, хлопоча на кухне, а он уже вошел в ограду, а затем и в дом. С огромным веником роз наперевес и увесистым пакетом. Сел напротив меня за шаткий стол и на скрипучий табурет, оглядел устало, а затем улыбнулся.

— Привет, Настя.

Я молча на него смотрела. Равнодушно. В упор. И ждала. Ждала, что он скажет и когда снова оставит меня одну.

— Эксперименты ставишь?

Я дернула подбородком и отвернулась, давая ему понять, что его общество мне максимально неприятно.

— Я полагал, что уход в академ — это все, что ты придумала, чтобы от меня избавиться, но нет. Ты, смотри, еще и голодом решила себя заморить, да? Уже светишься вся — кожа да кости.

Да, я похудела. Сильно. Килограмм на пять точно. На нервняке и переживаниях о своей дальнейшей судьбе. Захлебываясь отчаянием и не понимая, куда бежать. У кого просить помощи?

— Думаешь, это сработает?

— Чего тебе надо? — скривилась я.

— Я скучал, — как-то вымученно выдохнул он, а мне смешно стало.

Вот и все трудности у человека. Скучал он, бедненький. Что ж не сдох от тоски, а? Вот было бы чудесно.

— Убирайся из моего дома!

— То есть мозгов у тебя не прибавилось за прошедшее время, так? Все бунтуешь и кидаешься на амбразуры? Честно сказать, я разочарован, Настя. Я думал, что ты в этой захудалой халупе все же как-то придешь к логическим выводам, что так жить нельзя. Уж точно не с твоими вводными данными.

— Да пошел ты, Панарин! Я вынуждена от тебя прятаться! Как ты не понимаешь, что я лучше здесь гнить буду, чем в твоем рабстве?

— Супер! Гнить — отличное слово ты подобрала. Очень подходящее слово. Потому что давай кое-что проясним на берегу, Настенька. Ты не против? Так вот, у тебя нет другого выбора, кроме как быть со мной. Ты не найдешь тут работу. Ее просто никто тебе не даст. Понимаешь, о чем я? То есть, гнить — это как бы не в переносном смысле будет.

— Ты сам себе не противен?

— Нет, — снова легко улыбнулся он.

— Боже, меня от тебя тошнит.

— Это временно, — пожал он плечами. — Ты мне еще потом спасибо скажешь, что я тебя из этой дыры вытащил, отряхнул и на путь праведный наставил.

— Я не стану твоей подстилкой! — зарычала я. — Хоть что делай!

— Ты уверена, что именно этого хочешь, Настя?

— Я хочу, чтобы ты пошел на хер из этого дома, Сережа!

— Короче, рановато я вернулся, — хлопнул он себя по коленям и встал на ноги. — Не дожал. Ладно. Давай так, я дам тебе еще немного времени, чтобы ты решила все правильно. Сама. А потом я вернусь, и ты мне скажешь, что наконец-то все хорошенько обдумала и все поняла. И что больше отжигать не планируешь. А я, так уж и быть, не начну отжигать в ответ, моя хорошая.

— Угрожаешь?

— Подталкиваю тебя к свету. — подмигнул он мне.

А затем выложил перед мой аттестационный лист, на котором значилось, что ни в какой академии я не ушла, а успешно закрыла летнюю сессию на отлично, тем самым благополучно переведясь на третий курс.

Настя

Я в полнейшей прострации таращилась на этот злосчастный документ, чувствуя себя подопытной крысой, которую усадили в клетку и принялись ставить один за другим беспощадные эксперименты. Это было такое чудовищное ощущение беспомощности.

И сколько бы я ни пищала жалобно, никто не собирался меня отпускать. Вроде бы давали иллюзию свободы на краткий миг и снова ее отбирали, жестоко улыбаясь в лицо и повторяя, что у меня нет выбора, кроме как прогнуться.

Списать свои желания и планы на жизнь в унитаз ради чужой прихоти.

Вот и сейчас...

Панарин вроде бы дошел до входной двери, зловеще скрипя половицами. А в следующее мгновение замер. Словно бы раздумывал, что бы еще такое мерзкое и подлое со мной сотворить. И придумал!

Развернулся и стремительно двинул ко мне. А мне в моменте так страшно стало. Холодная, липкая волна паники прокатилась по позвоночнику и осела свинцовой тяжестью в ногах, парализуя и не давая возможности двинуться с места. Мне только и осталось, что сидеть и молча смотреть на то, как он ко мне приближался.

Как глядел в самую душу своими янтарными глазищами.

Как его руки беспардонно тянулись ко мне и потащили на себя. Как усадили на стол. Как обхватили за щеки так, чтобы я даже не могла дернуться из этого жесткой схватки.

А дальше...

Он!

Горячий. Слишком горячий. Он вдавил меня в себя, не обращая внимания на мои трепыхания, и на попытки высвободится. На протестующий вопль прежде, чем он совершил надо мной очередной акт насилия. Ибо ему было абсолютно безразлично то, хочу ли я всего этого или нет.

Плевать!

Он укутал меня в свою тяжелую энергетику и в жар, как в удушливое ватное одеяло, от которого не продохнуть. И заставил гореть, как в лихорадке, от примитивного желания вырваться. Я стучала по его груди кулаками. Я сучила ногами и выгибалась. Я пыталась клацнуть зубами и оттяпать тем самым его губы, чтобы они никогда более не смели ко мне прикасаться.

Но проиграла.

Куда мне, маленькой и хрупкой было тягаться с таким боровом? Я с самого начала была обречена на очередное издевательство.

Мои рецепторы завизжали, оглушая меня изнутри.

Это запах Панарина вдарил по ним отбойным молотком.

Боже, как же я его ненавидела. Чистый, дорогой, с горьковатой ноткой перца и еще чего-то такого теплого. Обманчивого. Слишком сладкого и бархатистого. И я задыхалась от него, как от Циклона Б, который медленно поникал мне под кожу, убивая...

А потом губы...

Мягкие. Но настойчивые.

Я пыталась стиснуть зубы, не пустить его внутрь. Но его пальцы с силой надавили мне на скулы, заставляя открыть рот и впустить его язык. А он тут же принялся накачивать меня своим вкусом.

Сладкая мята и немного шоколадной терпкости от дорогих сигар.

А я не ощущала ничего, кроме гадливости, смешанной с бешеным, рвущимся наружу желанием выцарапать ему глаза. И я продолжала сопротивляться. Рьяно! Потому что слишком хорошо помнила, чем это закончилось в прошлый раз, когда я покорно взошла на свой персональный эшафот.

Туда, где меня ждал мой палач, чтобы трахнуть против воли и забрать мою девственность.

Тварь...

Волк, который научился улыбаться так, что тупые овцы сами шли к нему в пасть. На — жри! Не жалко! А я не хотела быть овцой! Я хотела сама стать монстром, чтобы он горько пожалел о том, что вообще посмотрел в мою сторону.

Чтобы он проклинал тот день, когда показал своим шестеркам привезти беззащитную девушку к себе в дом, чтобы над ней надругаться.

Чтобы он понял, что такое отчаяние, ужас и боль!

И я со всей дури вцепилась в его волосы. Потянула их от себя на возможный максимум, пока он все-таки от меня не отстранился. Сам...

а только удерживать не перестал. Лишь смотрел на меня каким-то совершенно неадекватным взглядом. Больным. Горящим. Облизнулся с наслаждением, будто бы смаковал вкус моего унижения.

А затем неестественно нежно провел кончиками пальцев по моим губам и прошептал, сталкивая нас лбами:

— Чем больше ты от меня убегаешь, тем сильнее мне хочется догнать тебя, Настя. Ты это понимаешь? Нет? Мы ведь оба уже критически разогнались, да? Ты от меня, а я за тобой. И, возможно, у тебя бы даже что-то получилось. Убежать. Спрятаться. Засесть в какой-нибудь дыре тихо-тихо, чтобы я забыл о твоем существовании. Но есть одна проблема — от такой, как ты, не отказываются.

— Тебе, что баб мало? — дернулась я, но снова осталась ни с чем, вынужденная дышать с ним одним на двух воздухом.

В моем голосе сквозила боль. В его — улыбка и праздная скука. Он даже не поленился мне, словно малому ребенку, объяснить, почему отравляет мне жизнь. И нет, ему не было стыдно за свои слова.