Оно горело.

Как в лихорадке, только иначе. Вот вроде бы и кости выламывало. И нервы истошно вопили. И всю меня словно бы перекручивало в адской мясорубке, но больно не было. Было...

Жарко. И страшно, что все это прекратится.

Что чьи-то руки, горячие и властные, перестанут скользить по ставшей вдруг такой чувствительной коже. Что они прекратят оставлять на мне невидимые ожоги. Что они не доведут меня до конца этого страшного пути и бросят где-то на середине, тем самым обрекая на чувственные муки.

И я боялась пошевелиться.

Да и не могла.

Я словно бы изнутри налилась свинцовой тяжестью. Пульсирующей. Бурлящей. Раскаленной. И такой мне необходимой сейчас!

Боже! Я не могла ей противиться.

Я лишь продолжала лежать и вбирать в себя все, что на меня обрушилось. Чьи-то пальцы ласкали меня везде: на животе, на внутренней стороне бедра — медленно. Мучительно. И каждое прикосновение жгло каленым железом, но я хотела большего.

И получила.

Грудь. Ее коснулись. Сжали до легкой, но сладкой боли. А затем принялись играть с соском, уже твердым и жаждущим. Его растирали и пощипывали. Его оттягивали и чуть покрывали. Его невесомо перекатывали между пальцами, заставляя меня на каждое это прикосновение инстинктивно вести бедрами.

Вынуждая языком тела признаваться в том, что я жаждала получить.

И вот уже тонкую полосочку трусиков сдвинули в сторону и обожгли нежностью припухшие губки. Толкнулись глубже, в вязкую и горячую влагу. А затем принялись кружить по клитору, который уже был возбужден до предела.

Невыносимо!

Мне казалось, что если это все продолжится, то я просто умру. А потом я собрала все силы в кулак и отвернулась, укладывая набок и скуля, понимая, что мне плохо. Плохо от того пожара, что бушевал в моих венах. И бил меня нещадно между ног, выпрашивая высвобождения.

Наверное, именно поэтому я абсолютно не сопротивлялась, когда уже в полудреме ощутила, как с меня стаскивают нижнее белье. Как его оставляют позорно болтаться на бедрах. И уж тем более не дернулась, когда к моей мокрой киске пристроилась обжигающая плоть.

И это было так...

Я не знаю. Во сне все это казалось мне таким правильным. Таким необходимым. И, черт возьми, таким приятным, что хотелось расплакаться от облегчения.

Вверх-вниз по складочкам...

А потом — жар. Твердый, огромный, пульсирующий. Он входил в меня так нежно, так неторопливо. Растягивал меня. Заполнял. Пока не заполнил меня полностью, уткнувшись в невидимую преграду и заставив молнию со всей дури садануть в мой позвоночник, что растеклась невероятным наслаждением по каждому нервному окончанию.

А затем он начал двигаться во мне.

Сначала неторопливо. Будто бы смакуя каждое движение.

Но все быстрее.

И быстрее.

Пока не принялся жестко в меня вколачиваться, трахая уже на полную катушку. И вместе с похабным звуком соединения наших тел, я услышала сквозь сонный туман его голос. Тихий. Шипящий. Полный абсолютного кайфа.

Когда слишком хорошо.

Когда сладко.

Когда больше ничего не нужно, кроме вот этого бесконечного движения к друг другу.

— Хорошая моя... течешь для меня... для меня! Я так в тебе глубоко... чувствуешь? Я тоже тебя чувствую, малышка... Давай... Кончай...

Боже!

Картинка дрогнула.

И с каждым яростным толчком внутрь меня начала осыпаться.

Бах! Бах! Бах!

Глубоко. Жестко. Безжалостно.

И каждый удар членом отдавался в самом моем нутре огненными вспышками. Такими невыносимыми по своей ослепительной силе, остроте и яркости, что мне хотелось выть в голос. Но мое еще затуманенное дымкой сна сознание уже бомбардировала жестокая реальность.

Потому что я слишком хорошо знала этот шепот. И мне был до боли знаком этот запах. И черт возьми, все это непотребство уже происходило со мной по его вине. Дважды.

И вот опять...

Тело выгнуло дугой. И убило. Преступной эйфорией разнесло на щепки, которые тут же вспыхнули и сгорели, оседая на языке горьким пеплом разочарования к самой себе. И мир раскололся с треском разбитого зеркала. Потому что я наконец-то поняла: это не сон. Меня на самом деле прямо здесь и сейчас трахал Панарин. Он воспользовался моим сонным, беспомощным состоянием и поимел, как кусок мяса.

Опять!

Это его член разрывал меня сейчас изнутри.

Это его руки впивались в мои бедра и жестко удерживали за шею, не давая вырваться.

Это он заставил мое тело в очередной раз сойти от него с ума. И теперь оно, обманутое и порабощенное, сжималось и спазмировало вокруг него, не понимая, что его в очередной раз взял и использовал насильник. Потребитель, которому было важен только собственный кайф. И плевать, что я после всего этого буду чувствовать.

Гадливость? Да фигня!

Стыд? Ой, ну подумаешь, членом в нее потыкали.

Ненависть к самой себе? Невелика потеря.

Разрядка пришла как казнь — яростная, рвущая меня на части. Я застонала — надрывно, хрипло. Слезы брызнули из глаз. Боль и наслаждение смешались в одно невыносимое месиво, которое перекрыло мне кислород и заставило задыхаться. Я билась в конвульсиях, ненавидя каждую секунду этого оргазма, который выжег меня изнутри дотла, оставляя после себя лишь пропахшую гарью пустыню.

Панарин кончил следом — с низким рычанием. А затем скрутил меня по рукам и ногам, не давая возможности вырваться. И все шептал ненужный мне бред:

— Прости, Настя... прости... но у меня не выходит... не получается иначе... я не могу просто смотреть на тебя... прости...

Его голос был хриплым, надломленным и будто бы искренним. Но я не слышала его и не слушала. Потому что эти гадкие слова не могли вычистить меня изнутри от его омерзительного присутствия. И мне осталось только горько и беззвучно плакать, понимая, что на этот раз я была виновата сама. И что так будет каждый раз, когда он протянет ко мне свои умелые руки.

И будет мучить, пока мое молодое, опьяненное гормонами и готовое к спариванию тело, снова не обманется и не потечет для своего палача, не ведая, что его всего лишь используют, чтобы опустошить яйца от спермы.

Это было ужасно. Врагу не пожелаешь подобного.

Потому что, это банальная физиология и основные инстинкты. Поставь перед умирающим от голода тарелку отравленного смертельным ядом бифштекса и посмотри, что будет. А ничего удивительного — он это мясо рано или поздно, но все равно сожрет. Я все это прекрасно понимала. Меня облапошили. Ввели в заблуждение. Я сама не хотела.

Но какой в том прок, если в сухом остатке меня вновь вывалили в грязи?

Не знаю, сколько я так проплакала в объятиях врага. Наверное, долго. Но тело все же обессилило, а затем закинуло меня в черную, непроглядную и будто бы мертвую пустоту.

Да и утро, серое и холодное, как пощечина, не принесло долгожданного облегчения. Наоборот. Мышцы тянуло, напоминая о том, что у меня был секс этой ночью. Между ног саднило. И все вокруг пахло им — монстром, сволочью и мудаком, что изговнякал мне всю жизнь.

Я села на кровати и огляделась. Одна...

Посмотрела на свои дрожащие руки и вдруг с кристальной ясностью поняла, что он не уйдет, если я ему не помогу. Он будет снова и снова возвращаться, и топить меня в выгребной яме насилия, заполненной до основания перебродившими помоями.

Пока однажды я не наглотаюсь ими от пузя и окончательно не тронусь головой.

Так и будет...

И я начала действовать. Подскочила на ноги. Натянула на себя какую-то одежду. А затем выбежала из дома и огородами добралась до соседки. А там уже обняла ее крепко-крепко и заплакала, боясь, что бог услышит меня и передаст мои намерения Панарину.

Всем же уже было ясно, что они заодно.

— Можно я у вас поживу, теть Люся. Пожалуйста, можно? Мне очень надо. Прошу... Помогите мне!

И женщина как-то сразу все поняла. Обняла меня, успокаивающе поглаживая по спине, а затем повела в дом, да только не к себе, а к своей дочери, что жила наискосок от нас. Да там и оставила, наказав мне нос на улицу не казать.